Тайна куриного бога - Юрий Лермонтович Шиляев

Артист встал в прихожей, стараясь не мешать снующим из зала в кухню и обратно женщинам, мы заканчивали накрывать стол для проводов Старого года. Леночка подала костыли Василия, я поставила их к вешалке.

— Сейчас фильм закончится, буквально несколько минут подождите — Вася тост скажет. И сразу же входите, — дала последние указания деду Морозу.

Тот потел в костюме, но шапку не снимал, даже не сдвинул на макушку. Напротив, натянул её почти до самых бровей и подтянул повыше бороду.

— Леночка, Люсенька, вы идёте?

Из кухни вышла будущая невестка с большим блюдом пельменей в руках, ароматный парок заполнил все уголки широкой прихожей нашей сталинки. За ней шествовала Люся с мисками салатов в каждой руке.

— Леночка, аккуратнее, проходите давайте! — Я придержала двери, пропуская их в зал, к столу, который и без того ломился от угощения. — Вы меня поняли? — Спросила деда Мороза, тот кивнул, шапка съехала на глаза. — После тоста заходите, а сейчас не стойте в дверях, испортите весь сюрприз! — Он снова поправил красную с белой опушкой шапку, послушно отступая от двери к вешалке, задел костыли, едва не свалив их, но успел схватить в последний момент. Извинился, отставив в сторону, ближе к входной двери. — Леночка, пельмени в центр! — Я, было, переключилась на застолье, но тут же спохватилась и прикрыла распахнутые двери зала.

Блюдо с пельменями заняло почётное место в центре стола, миски с салатами, потеснив мясную и сырную нарезки, пристроились рядом. Я торопилась разложить горячее по тарелкам, пока не закончилась рекламная пауза. Фильм знали наизусть почти все присутствующие, за исключением, разве что, Леночки. Ей всего двадцать два, и вряд ли «Ирония судьбы или с лёгким паром» успела стать её любимым фильмом.

— Тебе плохо? — спросил Никита. Девушка покачала головой. — Тогда что с тобой? Ты так побледнела. Что-то случилось?

— Нет, всё в порядке, — Леночка уткнулась лбом в его плечо, — просто показалось. Как думаешь, я нравлюсь твоей маме?

— Вот глупышка, — Никита расплылся в улыбке, — из-за этого переживаешь? Ты посмотри, она уже готова с тебя пылинки сдувать! Моя мама — сама доброта, и просто счастлива, что я наконец-то женюсь. — Он приобнял девушку за худенькие плечики, другой рукой принял от Ольги Васильевны тарелку с пельменями и поставил перед невестой. — Давай ешь. Изводишь себя ненужными переживаниями.

Леночка улыбнулась Никите. Он был таким большим, уютным, мягким и добрым. Впервые за долгое время она чувствует себя в безопасности — рядом с ним.

— Мама, моя Надя приехала! — счастливо улыбаясь, произнёс с экрана Женя Лукашин.

В комнате сразу стало тихо, гости прекратили разговоры, необъятная Люсенька утёрла застрявшую в складке между веком и щекой слезу, глядя, как герой фильма обнимает невесту, перевела взгляд на племянника — тот всё ещё держал руку на плече Леночки — утёрла вторую слезу.

Стараясь не греметь посудой, я ухаживала за гостями. Поставила перед старшим братом соусник со сметаной, потом, спохватившись, подвинула ближе другой — с горчицей. Супруг Люси — моей шумной старшей сестры — Антон Павлович, пользуясь тем, что супруга не сводит глаз с экрана, тайком опрокинул стопку беленькой и заговорщицки подмигнул. Усмехнулась в ответ, и посмотрела на сына. Никита был моим светом в окошке, смыслом жизни, гордостью и радостью. Высокий, плотного телосложения, румяный — не из породы, а в породу! Невеста сразу показалась милой девушкой, я была рада их предстоящей свадьбе, впервые не переживая за сына, но сегодня вдруг стало тревожно. Уже извелась вся, не понимая, откуда ждать беды. А беду я чувствовала. Всегда чувствовала. Что ж, поживём — увидим.

Мои мысли совпали со словами строгой советской женщины на экране, мамы Жени Лукашина: «Поживём — увидим» — сказала она, сурово глядя на взявшуюся невесть откуда Надю. Пару минут говорили друзья Лукашина, гости с удовольствием посмеялись над словами: «Я могу сказать одно — один из них Женя», финальный поцелуй под шумный вздох Люси, и титры — весёлые, жёлтые на фоне бесконечных панельных многоэтажек — от земли до неба.

— Сынок, тебе ближе, выключи телевизор, — попросила Никиту. Тот привстал, нажал кнопку, экран погас. — Антон Павлович, бокалы пустые. — Муж Люси обрадованно потёр ладони, налил женщинам вина, Василию Васильевичу и себе водки, потом взял шампанское и потянулся к Никите, но тот прикрыл фужер ладонью.

— Я же не пью, — напомнил он.

— Это для встречи Нового года, — я забрала бутылку шампанского у зятя, сыну и его невесте передала хрустальный графин с компотом. — До Нового года ещё два часа, давайте проводим старый. Вася, — обратилась я к брату, — ты старший, с тебя первый тост!

Василий Васильевич, дородный и высокий, встал, поднял стопку и, постучав по ней вилкой, попросил тишины. Разговоры смолкли не сразу. Люся попросила передать ей сыр, её муж уронил ложку, поднял, постучал ею по столу. Никита что-то прошептал Леночке, та прыснула в ладошку. Старший брат, солидный седой человек, по осанке и манере держаться было видно, что он привык командовать, повысил голос:

— И всё-таки я прошу тишины! — За столом притихли. — Берите бокалы, и давайте выпьем за уходящий тысяча девятьсот девяносто третий год. Пусть он был сложным, но всё-таки хорошим. Мне много лет, занимаю серьёзную должность, хотя давно пора на пенсию, но вот только сейчас начал понимать и любить такие вещи, которые злили в детстве. Приходилось сидеть за праздничным столом, вместо того, чтобы гонять в хоккей с пацанами. Помогать маме лепить пельмени, слушать скучные взрослые разговоры… А самое неприятное — взбираться на табуретку и, наравне с моей трёхлетней сестрой… Люсеньке тогда было три, а тебя, Оленька, ещё в проекте не было… А мне… мне тогда было целых одиннадцать, я считал себя взрослым, и читать стихи деду Морозу было почти что оскорбительно. — за столом засмеялись. — Да-да, читал! Помню, злился, делая вид, что не узнаю папу, нацепившего бороду и красный халат. Но Люся так радовалась деду Морозу. А потом и ты, Оленька… Ты просто визжала от восторга, особенно, когда папа доставал из мешка подарки… И вот теперь, мне, без пяти минут пенсионеру, очень хочется того, давнего счастья. Чтобы с мамой — светлая ей память