Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок - Мелвилл Дэвиссон Пост

– Ты прав, Эбнер, – сказал он, – все оправы стерлись. Я не удивлен, крест очень старый.

– А если оправа стерлась, – продолжал мой дядя, – что стало с камнями?

Рэндольф стукнул кулаком по столу.

– Они выпали. Потерялись! Черт возьми, сэр!

Дядя Эбнер откинулся на спинку стула, всем своим видом говоря: «комментарии излишни».

Зато Рэндольф произнес целую речь. Она была адресована мамушке Лизе, и ней звучали поздравления по поводу счастливого случая, который отвел подозрения от любого члена семьи. Он становился все красноречивее, описывая свои душевные муки и то, каким суровым, беспристрастным чувством справедливости он руководствовался, ведя свое расследование, и то, с какой барственной радостью он теперь осознал правду.

Старуха сидела перед ним в экстатическом восторге. Она щебетала и тихо постанывала, ритмично двигая приподнятыми локтями в такт ритму периодов речи Рэндольфа. Она была очарована оратором, но смысл речи так до нее и не дошел. Будучи выше как обвинений, так и оправдательного приговора, она продолжала лучезарно сиять и кланяться даже после того, как Рэндольф договорил.

– Да, сэр, – сказала она, – Да, сэр. Масса Рэн, я говорила вам, что драгоценности не взял бы никто из наших негров.

Но что касается меня – я был поражен. Мой дядя убедил Рэндольфа с помощью улики, которую сам же изобразил с помощью точильного камня. Так вот чем он занимался в сарае – шлифовал зубцы и полировал оправы кусочком кожи, чтобы они выглядели потертыми. Со своего наблюдательного пункта в зарослях гортензии я наблюдал за дядей с растущим интересом. Он сидел, не обращая внимания на болтовню Рэндольфа, и смотрел мимо него, в открытое окно, на далекие зеленые поля. Он приложил все усилия, чтобы оправдать мамушку Лизу. Но кто-то все-таки был виновен! Кто же? Не прошло и пяти минут, как я это понял и испытал еще одно потрясение.

– Лиза, – сказал Рэндольф, переходя к деловому тону, – кто подметает комнату мисс Бетти?

– Масса Рэн, – ответила старая негритянка, – конечно, я делаю все, что нужно для моего дитятки. Домашние негры ничего не делают… То есть, ничего не делают, если я не сижу там и не наблюдаю за ними. Я сижу, когда они забирают белье, и я сижу, когда они подметают, и я сижу, когда они застилают постель. Я сидела там все время, пока мисс Бетти не было дома… Конечно, кроме того времени, когда там был масса Седвард.

Она хихикнула.

– Благослови меня бог, до чего же влюблены эти молодые люди! Каждый день масса Седвард приезжает верхом и говорит: «Привет, мамуля, вот что я подумал – если я не могу увидеть мисс Бетти, поднимусь-ка я наверх взглянуть на ее маму». И он привязывает лошадь и говорит: «Бери свой ключ, мамушка, – говорит он, – и открывай священные тайники». И я достаю ключ из кармана и отпираю дверь, и он заглядывает туда, где фотография мамы мисс Бетти висит у нее над бюро.

Пожилая женщина замолчала и смахнула слезу. Потом протерла очки безукоризненно чистым и тщательно сложенным носовым платком.

– Да, да, сэр, потому что мисс Бетти действительно похожа на свою маму – она ее точная копия… Ну я иду обратно, сажусь на ступеньку лестницы и жду, пока масса Седвард закончит свое богослужение. А он такой спускается и говорит: «Спасибо, мамуля, думаю, теперь я продержусь до завтра», и тогда я возвращаюсь и запираю дверь. Я очень хорошо ее запираю. Не хочу, чтобы у меня в доме нахальный негр совал свой нос, куда не следует.

Но тут дядя прервал ее и отослал к Бетти в качестве живого доказательства того, что мамушка не пострадала от допроса Рэндольфа. И двое мужчин заговорили о другом.

Но я больше не слушал. Я сидел под кустами, изучая бесстрастное лицо дяди Эбнера, пытаясь сложить противоречивые сведения в нечто цельное и понятное. И постепенно до меня начало доходить! Но я не стал торопиться с неизбежными выводами, потому что они получались слишком ужасными. Я видел это и боялся идти дальше в своих рассуждениях.

Кто-то вытащил изумруды из креста, тот, кто мог входить в комнату Бетти. И этим человеком была не мамушка Лиза! Эбнер все понял и намеренно сфальсифицировал улики. Чтобы оправдать мамушку Лизу? Мне казалось, что не только поэтому. Ей все равно ничего не грозило: даже Рэндольф, несмотря на свои судейские замашки, ни на секунду не допускал мысли о том, чтобы обойтись с ней сурово. Тогда, получается, мой дядя намеренно скрыл настоящего преступника. Но почему? Эбнер был не из тех, кто делает исключения для людей из уважения к ним. Он выступал за справедливость – чистую и безжалостную справедливость, не терпящую никаких различий. Так почему же он кого-то покрывает?

И тут меня осенило. Эбнер думал не о преступнике, а о ком-то другом и о последствиях для этого «другого», если правда выплывет наружу… И то, что он сделал, он сделал для нее! И теперь я тоже думал о ней.

Ее вера, ее доверие, самая дорогая иллюзия ее жизни были бы поставлены под угрозу, разрушены, если бы не твердый, обдуманный поступок моего дяди.

Передо мной встал еще один отчаянный вопрос. Как дядя мог позволить этой девушке жить, не зная правды? Разве он не должен был, в конце концов, открыть ей глаза? У меня пересохло во рту при мысли о том, что бы она тогда испытала. И все же, почему дядя Эбнер этого не сделал? В конечном счете, мотивом преступника была любовь к ней. С другой стороны, зачем ей об этом знать? Тайна могла остаться только в памяти причастных. Больше того, несмотря на свои суровые манеры, дядя Эбнер трактовал справедливость в ее широком и человеческом аспекте, ставя дух истины выше буквы закона.

И все же даже тогда, будучи несмышленым ребенком, я, казалось, чувствовал, что Бетти надо все рассказать. И когда дядя наконец-то вышел от Рэндольфа и свернул в сад, я со всевозможными предосторожностями начал красться за ним. Я сгорал от нетерпения, желая знать, что он будет делать дальше. Заговорит ли он? Или навсегда сохранит молчание? Я присутствовал при двух актах этой драмы и хотел увидеть, на какой сцене опустится занавес. И я действительно это увидел, укрывшись за высокой тимофеевкой.

Дядя нашел Бетти в глубине сада. Она подбежала к нему, обрадованная тем, что мамушка Лиза оправдана, и начала жарко благодарить. Но мой дядя Эбнер, не говоря ни слова, взял ее за руку и подвел к скамейке, а когда Бетти села, сел рядом с ней. Я не мог видеть их лиц, но слышал дядин голос, на удивление добрый:

– Дитя мое, всегда есть причина, не