Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок - Мелвилл Дэвиссон Пост

Он достал из кармана золотой крест.

– Сегодня мне пришлось выручать человека, который из рук вон плохо обращался с дьявольским инструментом. Я сам не очень искусен в обращении с ним, но, боже мой, по сравнению с тем человеком я не такой уж плохой мастер! Взгляни-ка… Тот, кто извлек изумруды из этого креста, оставил искривленные и сломанные зубцы, что указывает на преднамеренное преступление, поэтому мне пришлось их отшлифовать, чтобы все выглядело как случайность. А случайность оправдала всех – и мамушку Лизу, у которой не было мотива для воровства, и Эдварда Дункана, у которого мотив был.

Девушка выпрямилась.

– О, – сказала она, и ее голос, сломавшись, превратился в долгий дрожащий шепот, – никто бы никогда не подумал на него!

– Почему же? У него была возможность и был мотив. Он заходил в комнату во время твоего отсутствия, и он нуждался в деньгах, которые мог выручить за эти изумруды, чтобы расплатиться с долгами по закладной.

Девушка вскочила и прижала к сердцу кулаки.

– Но вы же не думаете, что он их украл?

И снова ее голос перешел в дрожащий шепот.

Я лежал, затаив дыхание.

– Нет, – ответил дядя Эбнер, – я не думаю, что Эдвард Дункан украл эти изумруды, потому что я знаю, что они никогда не были украдены.

Он протянул руку и снова усадил девушку рядом с собой.

– Дитя мое, мы всегда должны верить, что даже самый плохой вор обладает хоть каким-то проблеском ума. Когда я впервые увидел этот крест на твоей ладони, я понял, что тут поработал не вор, потому что ни один вор не стал бы с огромным трудом вытаскивать изумруды, но оставлять крест как доказательство своей вины. Есть причина, по которой крест не исчез вместе с изумрудами, но такой причины не могло быть у вора… Вообще-то причины даже две: во-первых, кто-то захотел оставить крест у себя, а во-вторых – он не побоялся его оставить. Итак, дитя мое, – тут дядя Эбнер нежно обнял девушку за плечи, – кто бы это такой мог быть – человек, который дорожил крестом и не побоялся его сохранить?

Бетти прижалась к моему дяде, и я услышал ее признание сквозь рыдания. Эдвард Дункан жертвовал многим ради нее, и она пошла на такую же жертву ради него. Она продала изумруды в Балтиморе и через агента купила землю Дункана в горах. Но он никогда не должен об этом узнать, ни за что на свете, и Эбнер должен поклясться честью, что ничего ему не скажет!

И, лежа в густой тимофеевке, я услышал дядину клятву.

11. Скрытый закон

Мы стояли на небольшом лугу у дома Дадли Белтса. Был апрельский полдень, недавно прошел сильный дождь, и теперь солнце освещало бархатистую траву и цветки белоголового клевера. Между голубым небом вверху и зеленой землей внизу воздух пах лотосом. На этом солнечном южном поле стояла пасека – навес с дощатой крышей, крытой ржаной соломой. Каждая пчелиная семья жила в обрубке дуплистого камедного дерева с колпачком на верхушке для сбора медовой дани в дар человеческому тирану. Пчелы вылезли после дождя и принялись за работу, жужжа, как прядильщики.

Рэндольф остановился, посмотрел на гудящий улей, поднял указательный палец и покрутил им.

– «Рой строителей поющих возводит дружно своды золотые»[17], – продекламировал он. – Ах, Эбнер, Уильям из Эйвона был великим поэтом.

Мой дядя обернулся и посмотрел сперва на Рэндольфа, а после – на пчелиный улей.

От ручья подошла девушка с ведром воды. На ней было простое платье орехового цвета, и она была стройна, как те первые дочери мира, что ткали и пряли. Девушка остановилась перед ульем; пчелы вились вокруг нее, как вокруг большого цветка клевера, а она чувствовала себя как дома и ничего не боялась, словно ребенок в компании желтых бабочек. Девушка со своим мокрым деревянным ведерком направилась дальше, к будке-кладовке у ручья, сперва послав пчелам воздушный поцелуй. Мы последовали за ней, но перед ульем мой дядя Эбнер остановился и повторил фразу, которую процитировал Рэндольф:

– «Рой строителей поющих возводит дружно своды золотые»… И пол золотой, и колонны из золота.

И добавил:

– Он хорошо умел говорить загадками, ваш английский поэт, но не так хорошо, как Самсон[18].

Я же с детской радостью воспринял сказку, о которой упомянул Рэндольф. Эти маленькие человечки пели, укладывая желтый пол, возводя желтые стены и выгибая желтую крышу! Пели! Мне казалось – передо мной распахнулся некий залитый солнцем волшебный мир.

Рэндольфу было приятно, что Шекспир тронул моего дядю.

– Он был великим поэтом, – повторил судья. – Более того, он извлекал из природы ценные уроки. Люди должны петь гимны во время работы. Наполняя поля песнями, они таким образом избавятся от гнета проклятия трудом. Он был великим философом, Уильям из Эйвона.

– Но не таким великим, как святой Павел.

Дядя Эбнер отвернулся от пчел и посмотрел на старого Дадли Белтса, копавшегося в поле перед своим домом. Заложив руки за спину, дядя подставил солнцу суровое бронзовое лицо.

– Те, кто стремился к деньгам, – сказал он, – навлекли на себя множество горестей. Разве не так? Вон старый Дадли Белтс. Он согнулся пополам от боли; от него сбежал сын; он теряет свою жизнь и потеряет свою душу… И все из-за денег. «И сами себя подвергли многим скорбям», так сказал святой Павел[19]. А теперь Белтс потерял и деньги, ради которых трудился.

В горах все знали старика Белтса – скупого и ограниченного, чья скаредность превышала все разумные пределы. Он всеми силами стремился к единственной цели, не думая ни о чем, кроме выгоды. Он возделал свои поля до самых ворот, поставил изгородь поперек дороги и брал со всех, кто оказывался рядом, плату за проезд. Он заставлял своего сына работать до седьмого пота, пока мальчик, наконец, не сбежал из дома куда-то за горы. Он всучил своей дочери самодельные приспособления первых патриархов – мыло из золы, лен из конопли, колесо и ткацкий станок, чтобы она сама мастерила себе платья. И, как всякий человек, обуреваемый одной-единственной страстью, он начал всех подозревать и бояться. Он боялся одалживать деньги, чтобы их не потерять. Он так много отдал за свои сокровища, что не хотел рисковать ими, поэтому хранил свое состояние в золоте.

Но осторожность и страх – гарпии, которых невозможно остановить; раз выпущенные на волю, они неудержимо стремятся