Браслет княгини Гагариной - Ольга Баскова

На длинных ресницах молодой женщины повисли слезы.

— Да что вы такое говорите, папенька? — Она сжала пальцы. — Разве так можно говорить о живых?

— Они только кажутся живыми, — заверил ее Бороздин. — И потому их жены считаются вдовами и могут вторично выйти замуж при живом супруге.

Мария содрогнулась и сжалась.

— Я не желаю этого знать, — произнесла она твердо. — Если вы приехали только за этим, то я вас не задерживаю.

Андрей Михайлович растерялся:

— Постой, ты что‐то не то говоришь. Тебе нужно посидеть и подумать. А еще подумай о матери. Она не переживет этого.

— Уходите, — Мария встала с твердым намерением указать отцу на дверь. — И забудьте сюда дорогу.

Генерал воздел руки к небу, словно взывая к Богу:

— Ты сама не соображаешь, что делаешь.

Дочь топнула ногой:

— Уходите.

Бороздин понял, что сейчас он ничего не добьется.

— Хорошо, хорошо, я уйду, — засуетился генерал. — Но, ради всего святого, обещай мне навестить мать. Она… Она умирает.

Маша опустила ресницы:

— Обещаю.

Она подошла к кроватке и с улыбкой посмотрела на спящего Лоло. Андрей Михайлович поспешил выйти, не поцеловав внука. На душе скребли кошки. Что он скажет жене? Упрямая Машка не хотела сдаваться. Выбежав из дома, он почувствовал боль в сердце и опустился на крыльцо, не заботясь о чистоте своего пальто. «Может быть, ну ее, пусть едет к этому своему? — мелькнуло в голове, но генерал тотчас отогнал эту мысль: — Жена не переживет. Да и Машка там сгинет, ребенка загубит. Нет, нет, отступать нельзя, нельзя». Он кивнул кучеру, смотревшему на него с сожалением:

— Что расселся?! Помоги встать!

Рыжий детина поднял господина под мышки и усадил в дрожки. Андрей Михайлович бросил прощальный взгляд на окна, намереваясь увидеть дочь за шторами, но ее там не было.

— Ничего, еще посмотрим, чья возьмет, — буркнул Бороздин и махнул кучеру: — Трогай!

Глава 39. Имение Яновка, 1828

Маша стояла посреди комнаты и прижимала к груди письмо, полученное от Мари Волконской. Несчастная бывшая княгиня, недавно потерявшая сына, писала: «Я получила Ваше письмо от 19 ноября, дорогая и добрая кузина, и тороплюсь разубедить Вас по крайней мере в отношении Вашего кузена Александра: он ведет себя достойно и, кажется, очень разочарован своей судьбой. Что же касается Вас, добрая моя кузина, я Вас обязываю никак не предпринимать это страшное путешествие до получения верного известия, что Ваш супруг был выслан. Что станет с Вами, если Вас задержат в Иркутске на несколько месяцев до его прибытия? Ваши бедные дети нуждаются в Ваших заботах. Рассчитывайте на меня в том, что будет необходимо Вашему кузену, что же касается… Иосифа, нет необходимости утверждать Вам, что он найдет во мне настоящую сестру. Как только приедете, надеюсь, Вы остановитесь у меня; я Вас приму со всей той дружбой, которую сохраняю к Вам с моего раннего детства. Не могу выразить, как я Вас жду, я посчитаю, что найду в Вашем лице сестру. Вы же напомните всех моих сестер. Прощайте, добрая кузина, возьмите на себя труд передать мое уважение моей тете и госпоже Вашей свекрови. Я покрываю поцелуями Вашего бедного маленького Лоло. Пусть Бог сохранит его Вам».

— Значит, о нем ничего не известно? — Катенька, приехавшая погостить к сестре, поделилась радостью. Володенька вышел на поселение в Кондинск, маленький городок Тобольской губернии. Катя и Пелагея Петровна, помня о словах императора, что путь для декабристов в Россию лежит через Кавказ, стали забрасывать Николая I прошениями об определении Лихарева в действующую армию.

— Ничего не известно, — произнесла сестра и смахнула слезинку. — Ты не представляешь, как я за тебя рада. Это такое счастье — знать, где твой любимый, и по возможности помогать ему.

Катя вздохнула:

— Да, мы стараемся посылать ему деньги и продукты, но меня беспокоит его настроение. Маменька написала императору, чтобы Володеньку определили рядовым. На офицерское звание, сама понимаешь, рассчитывать не приходится, он же разжалованный. За него просили… — она подняла глаза к потолку, — ну, ты догадываешься кто. Есть предпосылки, что наше прошение удовлетворят, но Владимир… Он хандрит, как ребенок. Дескать, у него разболелась рана, ну та, которую он получил на дуэли с Мишелем. В общем, он намекает, что не сможет воевать на Кавказе.

— Странно, что она дала о себе знать через несколько лет, — задумчиво сказала Мария.

— Это очень плохо, — сестра тараторила, и ее было трудно остановить. Катеньке хотелось излить душу близкому человеку, общение с пожилой свекровью ей наскучило. — Чем скорее он отправится на Кавказ, тем скорее мы сможем добиться его возвращения домой.

— А если его убьют? — предположила Маша. Катя всплеснула руками:

— Ну что ты такое говоришь?! Будем надеяться на лучшее. Как еще мы сможем вернуть Володеньку? — Она порывисто поднялась. — Пойду посмотрю, как там Николенька. Он всю дорогу хныкал.

Проводив сестру глазами, Мария снова села за стол. Хорошие новости, привезенные Катенькой, подтолкнули ее к написанию нового послания, и молодая женщина принялась писать:

«Всемилостивейший Государь!

Великодушие Вашего императорского величества, столь известное всем верноподданным Вашим, дает мне смелость пасть к стопам моего Государя и просить о великой милости. Знаю всю великость преступления мужа моего, бывшего гвардии штабс-капитана Осипа Поджио, и справедливое наказание, определенное ему, не смею и просить о помиловании его; но я его несчастная жена, знаю всю священную обязанность моего союза, и самая вера и законы повелевают мне разделить тяжкий жребий его; ни молодость моя, ни бедное состояние всего семейства — ничто не может мне служить препятствием. Защитник веры! Покровитель несчастных! Не отвергни всенижайшей моей просьбы! Повели объявить мне местопребывание преступного, но несчастного мужа моего, дабы я могла, соединясь с ним, исполнять до конца жизни моей данную пред Богом клятву…»

Глава 40. Приморск, наши дни

Виталий еле дождался дня, когда смог забрать домой Женю. Когда девушку в инвалидной коляске завезли на первый этаж, она закрыла глаза и улыбнулась:

— Боже, какая красота! Мы ведь никуда отсюда не уедем?

— Совсем ненадолго, — ответил Карташов. Его душа пела и ликовала, и он считал часы до отъезда. — Мы скоро отправимся в Москву, где есть реабилитационный центр. Правда, там нет моря, но это не страшно. Тебя поставят на ноги, понимаешь?

Евгения всхлипнула:

— Неужели это возможно?

— Возможно, возможно, любимая, — ответил он как можно увереннее. — Там хорошие врачи, и таких пациентов, как ты, у них пруд пруди.

— Подойди ко мне, пожалуйста, — девушка вытянула вперед руку, —