Браслет княгини Гагариной - Ольга Баскова

Виталий тотчас исполнил ее просьбу.

— Я хочу тебя поцеловать, — прошептала Женя. Он потянулся к ней, поцеловал ее в щеку, опустился на колени и обнял ничего не чувствующие ноги своей невесты.

— Ты не передумал жениться на мне? — поинтересовалась Евгения, слегка повеселев. Карташов покачал головой:

— Конечно, нет.

— Даже если я останусь без ног? — она смотрела на него пытливо, ее зеленые глаза словно прожигали насквозь.

— Во-первых, ты не останешься без ног, — заверил ее ювелир. — Во-вторых, я однолюб.

— Хочется в это верить. — Женя, научившаяся управлять коляской, подкатилась к окну. — Как красиво! Скоро осень, а деревья еще такие зеленые. Странно, что их не касаются наши проблемы.

Он не понял этой фразы и хмыкнул:

— Нам это мало бы помогло.

— Ты прав, — Евгения смахнула слезу. — Спасибо тебе за все. Я давно хотела сказать об этом, да все было недосуг. Ты возился со мной как с маленьким ребенком, и мне кажется, что я никогда не смогла бы полюбить другого человека. Ты очень хороший, Виталик. — Она дотронулась рукой до гардин и вздрогнула: — Знаешь, по-моему, я что‐то вспомнила. Да, вспомнила, как выбирала эти шторы. Правда ведь, их выбрала я?

Карташов, продолжавший стоять на коленях, побледнел и выпрямился. Девушка была права. Именно она привезла гардины цвета спелого миндаля. Женя обожала пастельные тона.

— Женя, ты… ты вспомнила? — прошелестел он и протянул к ней руки. — Милая моя!

Она нервно сглотнула:

— Господи, я вспомнила, вспомнила! Это значит…

— Это значит, что ты на пути к выздоровлению! — Виталий был вне себя от счастья. — Женечка, любимая, все будет хорошо!

Девушка закусила губу и всхлипнула. Карташов хотел добавить, что их свадьба не за горами, но не успел: в дверь постучали.

— Кто это? — вздрогнула Евгения, и ювелир пожал плечами:

— Мы никого не ждем.

Он вспомнил, что не запер дверь, и, подойдя к ней, чуть не столкнулся нос к носу с Юрием. Друг широко улыбнулся:

— Хозяева, почему дверь не закрываете? Мало ли кто здесь ходит.

— Юрка! — Виталий распахнул объятия. — Заходи. Ты у нас всегда желанный гость. — Он подошел к буфету и достал бутылку мускатного шампанского и две рюмки. — Раздели с нами радость.

— С удовольствием, — Беляев опустился на стул. — А что за радость?

— Во-первых, Женечка дома, а во‐вторых… — волнение сдавило горло, и Карташов не сразу выпалил: — К ней возвращается память.

— Поздравляю, хотя не удивлен. — Юрий сам откупорил шампанское — в этом деле ему не было равных — и разлил напиток по рюмкам. — Женечка, извини, тебе не предлагаю. Только после реабилитации. А в том, что она все вспомнит, я не сомневался. Доктор это обещал. — Он сделал глоток и крякнул: — Отличное шампанское. Когда собираетесь ехать?

— В ближайшие три дня, — ответил Виталий. — Берем билеты — и вперед.

— Ребята, я чувствую, вам нужно поговорить, — вмешалась Евгения. — Виталя, отвези меня в мою комнату на втором этаже. Я хочу немного отдохнуть и побыть там одна.

Карташов с удовольствием исполнил ее просьбу. Когда он вернулся, Беляев уже допил шампанское, ничего не оставив на донышке.

— Разве ты не за рулем? — удивился ювелир. Друг усмехнулся:

— Меня знает вся полиция в этом городе, но не в этом дело. Живу я недалеко от тебя, дай бог, доберусь без происшествий. Значит, к Жене начала возвращаться память…

— Начала. — Виталий вдруг помрачнел. — Знаешь, мне очень хочется, чтобы она вспомнила тот день… Я почему‐то не сомневаюсь, что кто‐то нарочно заставил ее сесть в машину и поехать в проливной дождь.

Он едва не выговорил имя человека, вертевшееся на языке.

— Это было бы хорошо, — согласился Юрий. — А я мечтаю расквитаться с Дарьей. Знаешь, я рассказал следователю все об этой мошеннице. Он обещал объявить ее в розыск.

Карташов побледнел:

— Ты рассказал обо всем Абрамову?

— Ну конечно. — Беляев отвлекся на рюмку, в которой поблескивали несколько капель розовой жидкости, и, на счастье приятеля, не увидел его лицо. — Эту тварь следует изловить. На ее совести гибель охранника.

— Но почему ты так в этом уверен? — заикаясь, поинтересовался ювелир. — Не могла же она сама его убить.

— Это электрошокером‐то? — прыснул Юрий, хотя ничего смешного в этом не было. — Да запросто. Им может убить даже ребенок.

Правда, охраннику следовало сказать, что у него клапан в сердце. Тогда бы я не взял его на работу, потому что мне известно о таких ограблениях.

Виталий отошел к книжной полке, где сиротливо пылились штук пять детективов в мягкой обложке, и, взяв один из них, принялся листать, пытаясь собраться с мыслями. Значит, Абрамов уже знал о Дарье. Учитывая его аналитический ум, не приходилось сомневаться, что он вычислил сообщника Карташова. Теперь он сосредоточит внимание на экстрасенсе, не дай бог поймает ее, а потом… Потом прощай его карьера. Но что же делать, что делать? Дать ей знать, чтобы затаилась? Но как? Она была недоступна с момента ограбления, однажды Виталий попробовал набрать ее номер из автомата. Если она появится… Не дай бог появится… Ему конец. Значит, нужно не дать ей появиться, но как?

— Что с тобой? — удивился Беляев. — Ты такой бледный. Переживаешь за реабилитацию?

Ювелир вздохнул:

— Да, переживаю.

— Не переживай, все будет хорошо, — заверил его приятель и поднялся. — Ладно, пойду в контору. Можешь брать отпуск на месяц, но потом сразу приступишь к работе. Все предложения я буду высылать тебе.

— Спасибо, друг, — Виталий с чувством пожал ему руку, изображая радость, но на душе у него скребли кошки.

Глава 41. Москва, 1830

Прошения Марии не остались без ответа. Иосифу наконец разрешили написать жене и матери, но без указания местопребывания. Мари Волконская заверила ее, что в Сибири Иосифа нет, и все равно молодая женщина чувствовала облегчение. Ей разрешили передать мужу некоторые вещи, и она уверилась, что ее любимый супруг жив. Маша снова закидала прошениями императора и Бенкендорфа, но все было безрезультатно. Отец, вопреки своим заверениям, стал наезжать в Яновку, надеясь сломить упорство непокорной дочери.

— Повторяю: ты считаешься свободной женщиной, — уверял он ее, размахивая руками. — Послушай меня, возвращайся домой, подумай о матери. Ей недолго осталось.

Маша всхлипывала в ответ, не сдавалась. Не сдавалась и Катенька, добровольно заточившая себя в Коншинке. Так пролетело еще два года, и Мария снова написала письмо в Третье отделение. Она сетовала, что осталась вдовой при живом муже, что у нее есть ребенок, который никогда не видел отца, и что ей приходится жить приживалкой в чужом доме. Стоит ли говорить, что ответа не последовало. Тогда бедная