Между пулей и любовью - Владимир Григорьевич Колычев

— Рэм, Бурый вернулся! — выпалил он.

Рэм удивленно смотрел на Луку. Пацан действительно бежал, и для того, чтобы сообщить потрясающую новость, которая на самом деле не такая уж и ошеломляющая. Бурый служил во флоте, мог уволиться еще в мае, но ушел в дальнее плавание, такой вот дембельский аккорд. Сказал, что будет в июле, слово свое сдержал, ничего в том необычного.

— Ты для этого прибежал?

— Ну так я рядом тут, дай, думаю, заскочу!

— Где Бурый?

— В кафе, ленточки свои в борщ макает.

— Какие ленточки? — не понял Рэм.

— Так бескозырка же, — удивленно захлопал глазами Лука.

Странно, что Рэм не просек. И то, что не понимает его радости, странно не менее.

— С тобой нормально все? — спросил Лука.

— Не понял.

— А то такое ощущение, что кто-то тебе ствол в спину вжимает… А-а, Ленка!.. Лена, привет!

Лука не видел Лену, но помахал ей рукой. И был таков. Рэм пожал плечами, глядя ему вслед, закрыл дверь.

— Кто там был? — спросила Лена. — Неужели Стас?.. Сто лет бы его не видела.

— Чего?

Как-то не замечал Рэм неприязни со стороны к Луке.

— А Ирку кто бросил? — Лена удивленно повела бровью.

— Он не мог ее не бросить. Натура у него такая. Не может он с одной.

— А ты? — Из ее груди вырвался звук, похожий на икоту.

Это вырвалась на волю сдерживаемая тревога. Лена не слепая, видела, чувствовала, что не лежит у Рэма душа к ней. Потому и лезла из кожи вон, чтобы угодить. А он воспринимал это как должное, хотя у Беляша, например, жена еще та засранка. Красивая Оксанка, да, но в доме такой бедлам, и это без ребенка. А что будет, когда дети пойдут? Впрочем, Рэма этот вопрос мало волновал, он в личную жизнь своих друзей не лез. Тем более не интересовался, как Вася с Лилей живут. А они тоже свадьбу сыграли, на Красную горку, на Канарах медовый месяц провели, ребенка вроде бы ждут.

— У меня никого нет. Кроме тебя.

— Останься! — Лена чуть не плакала, снизу вверх глядя на мужа.

— Генка Буров из армии вернулся.

— Ну да, — вздохнула она.

Всегда у него найдутся причины оставить жену в одиночестве, причем уважительные. Она уже смирилась с этим, но все равно обидно.

— Пару часов побуду, — кивнул он, пожалев Лену.

Никуда Бурый не денется, да и пацаны на месте, развлекут его, расскажут, объяснят, как жить дальше. Понятное дело, Бурый рассчитывает на хорошее место в системе рынка, что ж, пусть пацаны этот вопрос решат, а Рэм уже потом скажет, да или нет.

Да и спать что-то захотелось, плотный обед, знойный десерт, разморило его, веки тяжелые. А еще дома прохладно, кондиционер в спальне работает в то время как на улице жара. Идти недалеко, рынок уже почти вплотную подступил к Подснежной улице, но что-то лень шевелить плавниками. Ну да, утро сегодня началось с тяжелой тренировки, до сих пор мышцы гудят.

Рэм принял душ, лег, Лена уложила дочку спать, присоединилась к нему. И очень скоро он почувствовал ее руку на животе, пальцы зашевелились, медленно спускаясь вниз. Останавливать жену Рэм не стал…

В бункер он вернулся в шестом часу вечера. Рынок за год разросся, разжирел, освоена большая часть огромного пустыря. И бункер со всех сторон окружен торговыми рядами. Это уже не памятник ушедшей эпохи, котлован давно уже засыпали, землю разровняли, положили асфальт. Выступающую из земли конструкцию оштукатурили, покрасили, еще один этаж возвели, крышу поставили. Можно еще надстроить, фундамент крепкий, выдержит.

Летом рынок работал практически до темноты, Рэму пришлось пробираться сквозь толпу, Беляш вышел ему навстречу.

— Опять ты без охраны? — Лицо красное, глаза пьяненькие, но его можно понять.

Уважительная причина сидела за столом: тельняшка, белая фланка, гюйс, значков полная грудь. Лицо у Бурого на волчье похоже, маленькие глаза близко к широкой переносице, лицо чуть вытянуто вперед. А глаза лисьи.

— Ну вот, теперь я знаю, как выглядит настоящий морской волк! — Рэм широко раскинул руки, но улыбнулся не очень радушно.

Лука рядом с Бурым, Вася, Весельчак, Беляш подошел. Но это нормально. А вот что за столом делает Астафий, Картоха? Они к рынку отношения не имеют, Рэм это четко дал понять. И не раз. И ведь не отсвечивали, права не качали.

Бурый поднялся неторопливо, с достоинством старшины первой статьи, его слегка качнуло. Рэм крепко пожал ему руку, обнимая друга, заметил, как скривил губы Астафий.

— А чего так долго? — спросил Бурый. — Мы тебя тут ждем!

— Мы тебя целый год ждали, ничего?

— Ну да, ты не опоздал. Это я опоздал. — Бурый похлопал себя по карманам в поисках сигарет.

Рэм протянул ему пачку «Мальборо».

— «Мальборо» тянем? Как в лучших домах?

— Да. «Мальборо» у нас уже давно.

— Да вижу, круто ты поднялся, братан!

— Мы поднялись, — нахмурился Рэм. Не нравился ему тон разговора. Даже со скидкой на пьяный базар не нравился.

— Ну да, вы… Я слышал, весь рынок тебе принадлежит.

— Я понимаю, тебе там в дальних походах не наливали, — Рэм взял Бурого за плечи, развернул к столу. — Развело с непривычки, да?

— Ну, кто-то в дальних походах за родину, мать ее, а кто-то — за свой карман.

Рэм снова схватил Бурого за плечи, с силой развернул к себе, тряхнул. И добился-таки своего. От сильной встряски из глубин пьяной души поднялся страх, Бурому явно стало не по себе. И все примолкли. Над столом повисла тишина, тихонько звякнула ложка в тарелке.

— Успокоился?

Бурый кивнул, уронив голову на грудь.

— Извини!

Рэм проводил его на место, усадил. Сел сам, заняв непонятно чье место, черноглазая Анюта поставила перед ним чистую тарелку, рюмку, стакан, торопливо пошла за приборами.

— А чего — извини? — ухмыльнулся Астафий. — Раз уж зашел разговор, пусть Рэм расскажет, почему рынок принадлежит ему одному.

— Тебе ничего не скажу. — Рэм глянул на него как на пустое место.

Даже губы не скривил в знак презрения. Кусок засохшего дерьма может вызывать отвращение, а презрение еще заслужить нужно.

— А друзьям своим скажу, которые сидят и слушают. — Рэм тяжело посмотрел на Луку, дождался, когда тот отведет взгляд, переключился на Весельчака.

И тот опустил голову, но ничего не сказал. Зато Вася не стал молчать.

— Небанный день! Мне кажется, не в тему базар.

— Ну почему не в тему? Почему бы не рассказать Бурому, как мы бодались с новгородскими. Как Пахом в меня стрелял, как ты грудью меня закрыл.