Без смягчающих обстоятельств - Леонид Михайлович Медведовский

Он уже взялся за ручку двери, и тут я задал последний, вполне невинный вопросец:

— Валериан Георгиевич, вы где подстригаетесь?

Дюндин медленно повернулся. Мне показалось, что он побледнел.

— Это еще зачем вам знать?

— Красивая стрижка. Давно ищу хорошего парикмахера.

— Нет у меня постоянного мастера. Стригусь, где придется.

— Напрасно!

— Что напрасно?

— Напрасно баки свои сбрили. Роскошные баки ведь были у вас.

Дюндин ужалил меня злобным взглядом:

— Путаете вы меня с кем-то, товарищ инспектор. Сроду я баков не носил!

И вышел, гулко хлопнув дверью. Меня так и подмывало вернуть его, спросить будничным голосом: «А теперь, Дюндин, расскажите подробно, при каких обстоятельствах вы нанесли ножевое ранение водителю такси Михаилу Носкову?» Но я подавил в себе пережитки мальчишества, закрыл сейф и отправился к Бундулису.

17.

— Ивар Янович, — начал я без предисловий, — только что вот этой самой рукой пожимал руку преступника.

— Нашел чем хвалиться, — насупился Бундулис. — Почему не задержал?

— Нет фактов! Сплошная интуиция и внутреннее убеждение. А «по сознанке» он не пойдет, это уж точно. Надо припереть к стенке неотразимыми доказательствами.

И я подробно рассказал о допросе Дюндина. Верный своей привычке думать на ходу, Ивар Янович зашагал по кабинету.

— Знаменитый датский физик Нильс Бор высказал однажды такую мысль: «Вряд ли эта теория верна — она недостаточно безумна». Относилось это, правда, к сфере научных исследований, но ведь мы тоже можем причислить себя к исследователям жизни. Жаль только, изучать нам приходится не самые светлые ее стороны. Я это к тому, Дим Димыч, что твоя идея причастности Дюндина к преступлению достаточно безумна...

Я приосанился:

— Спасибо на добром слове, Ивар Янович. Обычно вы не слишком щедры на комплимент.

— Обычно ты его не заслуживаешь, — рассмеялся Бундулис.

Благовоспитанной улыбкой я поддержал шутку начальника.

— Ивар Янович, правда ли, что преступника всегда тянет на место преступления? Есть такая легенда в народе...

— «Всегда» — чересчур категорично, я бы заменил это слово более гибким — «иногда». Да, бывает, но никакой мистики здесь нет. Преступник хочет убедиться, не оставил ли он следов, не видел ли его кто-нибудь. Смешавшись с толпой любопытствующих, он может наблюдать за действиями милиции...

— Именно так было с Дюндиным! — выпалил я. — В субботу Дюндин крепко выпил, этого он не отрицает. В поисках приключений вышел из дому, на Рандавас встретил свою бывшую знакомую Лауру, гулявшую с новым поклонником, стал ее оскорблять. И вот тут неизвестный солдат подбил ему глаз. Дюндин засел в кустах, чтобы расправиться с обидчиком, когда тот пойдет обратно, и в этот момент его выдернул из засады таксист. Дюндин ударил таксиста ножом и скрылся. Через некоторое время вернулся, замешался в толпу. Стопроцентное алиби! Вот как все было, Ивар Янович!

Бундулис останавливается передо мной, смотрит изучающе:

— Знаешь, Дима, что самое опасное в нашем деле? Да и не только в нашем. Самое опасное — это неуемная наша жажда поскорей отрапортовать. Об успехах! О победах! О достижениях!.. Пусть даже очень сомнительных. Но — первыми и поскорей!.. Тяп-ляп и — клеточка!.. Мы будем праздновать победу, а настоящий преступник — непойманный, а потому еще более опасный...

— Ивар Янович, но вы же сами...

— Да, признаюсь, сначала ты меня увлек своей пламенной аргументацией. Но, поостыв, продумав весь твой диалог с Дюндиным, я вижу — здесь еще много неясного. И прежде всего — происхождение шрама. Вся твоя версия основана на том, что удар нанесен солдатом. А если нет? Если Дюндин действительно напоролся на косяк? Надо, чтобы Лаздуп сходил к Дюндину домой и осторожненько поинтересовался этим шрамом. При каких обстоятельствах возник, обращался ли Дюндин к медикам?..

Бундулис снова отправляется в путешествие по кабинету.

— Ты, Дим Димыч, наверно, думаешь — послал же бог начальника: то одобрит план поиска, то забракует, то согласится с версией, то усомнится. Что поделаешь, Дима, к истине надо идти через сомнения. Это мое твердое убеждение, хотя некоторые и считают, что Бундулис ни в чем не сомневается. — Он снова останавливается передо мной и смотрит в упор пронизывающим до пят взглядом.

Я смущенно отвожу глаза в сторону — быть выволочке. Кто-то рассказал Бундулису об ошибке в отношении Валета и его мнимого алиби. Лаздуп? — Исключено! Значит, Бурцев?..

— Любопытные, Дим Димыч, дела творятся в последнее время: о принципиально важных вещах я узнаю не от своих подчиненных, а из третьих уст. И преподносятся эти сведения не в полный голос, а шепотком почему-то. Как ты это объяснишь?

Как я могу объяснить то, что объяснению не поддается? Сказать, что Бурцев отсоветовал — смехотворно. В двадцать пять лет пора быть и поумнее, и посамостоятельнее. Но Бурцев-то, Бурцев каков! Сам же и распустил слушок, чтоб досадить Бундулису...

— Ивар Янович, я сперва хотел, а потом подумал...

— Не в том направлении ты думал, Агеев! Я понимаю — ты не хотел меня огорчать: пусть, мол, старый дурак по-прежнему считает, что он всех умней, что он первый вскрыл ошибку, которая повела следствие по ложному пути. Запомни, лейтенант, есть у нас два бога: истина и справедливость — им и молимся. А с раздутым самолюбием и непомерной самоуверенностью в угрозыске делать нечего — здесь тебе не театр.

— А в театре, значит, можно? — пытаюсь я шуткой разрядить атмосферу.

— Можно, — уже миролюбиво откликается Бундулис. — В искусстве честолюбие — едва ли не главный движущий стимул. А мы — люди скромные, нам важен результат, а не оценка.

У меня на языке вертится один вопрос, но я никак не решаюсь его задать. И все-таки, если я хочу вывести Бурцева на чистую воду...

— Ивар Янович, вы рассказали начальнику райотдела о том, что я не проверил время по телепрограмме?

Бундулис смотрит на меня с откровенным интересом.

— Ах, вон оно что! Теперь мне понятно, откуда дымом тянет. Нет, Дим Димыч, не сказал, настолько-то у меня хватило разумения. Я вообще без надобности не распространяюсь об ошибках подчиненных и тебе не советую. Ты, хоть и небольшой, но тоже начальник. Где-то я читал, что человека невредно даже чуть-чуть перехвалить: он тогда постарается подняться на цыпочки. А вот излишняя руготня вколачивает в землю. — Бундулис набил свою трубку с чубуком в форме головы Мефистофеля,