Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

— Я говорю, что не враки, — повторил упрямо Сашка, — я видел этот, как его. На колесах.

— Гроб? — усмехнулась Оля.

— И ничего смешного. Видел. Я в медпункте в изоляторе лежал, ночью проснулся — а он едет по дороге к главному корпусу, только колеса постукивают.

Ольга невольно поежилась, представив картинку, но снисходительно уточнила:

— Что же, сам прям ехал.

— Нет, везли его. Черные люди. Двое.

Оля, подойдя к Сашкиной койке, как бы невзначай дотронулась до его лба. Он забурчал, как медвежонок, отмахнулся. Оля, ухватив его ручонку, повернула на свет:

— Ух, синяк-то какой у тебя.

— Это не синяк, — важно поправил Сашка, — это у меня на анализ брали, на этот… гомеглобин!

«Странный он какой-то, — подумала она, — не один синяк, а несколько, да еще какие-то желто-зеленые».

Она решительно уложила Сашку на раскладушку, накрыла одеялом и провозгласила:

— Ну, вот что! Немедленно всем спать. И если еще хоть скрип услышу — будет вам гроб на колесиках! То есть все расскажу Пал Ионычу, он вам ка-а-а-ак пропишет.

Ребята, устраиваясь, сонно ворочаясь, все-таки посмеялись, кто-то заметил, уже в подушку:

— Он добрый.

«Мне б вашу уверенность», — подумала Оля и приказала:

— Отбой. До утра ни звука.

Как всегда — всех угомонила, сама завелась до последнего предела. Не уснуть. Снова Оля вышла поторчать на веранде, пусть пообдует ночным воздухом. Нет, все-таки тут хорошо. Шаркала по дорожкам метла — это техничка продолжала неоконченную с вечера уборку, как заведенная. Раньше водкой от нее несло — и все успевала. Теперь не несет — и не успевает.

Головы вон шуршат под ногами, жрут червей. Вот одна подкатилась к самому крыльцу, выставила глаза-бусинки, недовольно хрюкнула, но все-таки принялась пить молоко из блюдца. Оля, не сдержавшись, коснулась жестких иголок — еж тотчас свернулся в клубок.

— Все-все, не трогаю, — пообещала она.

Тихо, спокойно, только фонари светят над спальными корпусами и привычный огонь в мезонине начлага. «Да он вообще не спит, что ли? Так и чокнуться недолго. А может, боится свет выключать?» — смешная мысль, даже улыбку вызвала. Мышцы расслабились, Оля, ощущая усталость, собралась уже пойти на встречу с раскладушкой, но тут увидела, что из следующего корпуса выскользнула фигура. Не темная, светлая. Не страшная, но страшно противная. Светка Приходько, озираясь, прикрыла дверь и посеменила по дороге к главному корпусу.

«Это уже ни в какие ворота… что происходит вообще?!» — хотелось бы знать, но немедленно выяснить это мешала страшная гадливость. Совершенно не хотелось убедиться в том, о чем и думать не хотелось! Ольгу передернуло. Было огромное желание от души сплюнуть, но старшие вожатые не харкают, не верблюды. Она просто пошла спать.

Глава 9

Между тем Светка, дрожащая от страха и воодушевления, спешила получить секретное задание от Самого. Еще днем Павел Ионович, отозвав ее в сторонку, самым таинственным образом начал так:

— Света, вы же понимаете, что я только вам могу довериться. Тем более, раз вы хотите стать доктором, вы должны знать, что такое — серьезная ответственность.

Она мысленно взвыла и завязалась пышными бантами, но внешне все было пристойно, солидно, как настоящий главный врач местной — хотя, может, даже и столичной — больницы:

— Конечно.

Серебровский загадочно молчал, хотя на самом деле пытался согнать воедино мысли и подобрать слова. Проще всего было сказать: придешь, когда позову, и уберешься как следует. Но так не пойдет, надо подбирать красивые, в меру сопливые слова, а голова ужасно раскалывается. Вроде что-то сдвинулось, хотя непонятно — то ли его мозги стали набекрень, то ли имеет место научный прорыв.

Знаменский поставил ультиматум: приступаем. Приступили, то есть привезли, провели, прокапали… Как же он смотрел, как впивался глазами своими совиными — как на Деда Мороза! Окончательно сбрендил и ждет «результат». Если бы в подполковничьем жбане остался хотя бы признак мысли, то должен был смекнуть: максимум, что ему светит, — бесконечный конвейер. Достать — прокапать, достать — прокапать, и без вариантов.

Сам Паша не собирается отказываться от такого шанса, ведь ин витро — это не то, на ин витро плевать, а тут есть шанс, что живой организм даст нужную реакцию. А это прорыв, открытие, ну и конечно, сотни, тысячи спасенных жизней.

Изматывает то, что положиться не на кого. Некому поручить черную работу. Ведь в больнице как — провел мастерскую операцию, героически спас, а потом надо, чтобы кто-то убрался, простерилизовал, ну и дальше — расходить, выпоить и прочее. А где руки взять? Подполковник не в состоянии обеспечить, у него в заводе только зэки, бывшие и нынешние, да Глеб-недоумок. Даже ту же уборщицу пришлось самому искать.

Потому-то Приходько и была таким большим, бесценным подарком. Исполнительная, легковерная, готовая на все — и, кстати, исключительно аккуратная. Не может же он допустить елозить эту глупую уборщицу, которая с основной-то работой уже справиться не может, а то и разобьет все, слониха. Сколько раз ей говорил: не лезть в мезонин, а она все лезет и лезет.

Вчера после всего произошедшего у Паши сил хватило только на то, чтобы просто закрыть медпункт. Сегодня он провел девчонку к процедурке:

— Друг мой, постарайтесь, пожалуйста, ничего не разбить. — И тут же спохватился: — Простите меня. Вы же легкая, как облачко. Вы не способны… — На что именно, он не сообразил, поэтому просто вложил в руки древко швабры.

Светка солидно заверила:

— Ни о чем не переживайте, Павел Ионович, — и мужественно проявила заботу: — Вам бы отдохнуть. Вы устали.

— Благодарю вас. Постарайтесь, пожалуйста, не дать ни шанса остаться грязи на местах, — Серебровский улыбнулся как мог ласково. И в самом деле решил поспать. Невозможно устал.

…Светка осталась одна в прохладной, пахнущей хлоркой комнате и принялась за дело. Она вымывала все с усердием, с фанатизмом, выискивая мельчайшую частичку пыли, грязи. Она отдраила раковину, всю в брызгах, белых разводах от смытого физраствора. Вычистила, насухо вытерла все поверхности, чтобы не осталось ни капли от дезинфекции. Аккуратно, по линеечке сложила, выровняла стопку чистых простыней, с которой Павел Ионыч второпях снял верхнюю, слегка скомкав остальные.

Светка навела блеск на полу, не оставляя ни пылинки, точно от этого зависел мир во всем мире. Точнее, он и зависел, только в ее мире, в котором только и есть что лунный свет, темнота, будущие свершения на медицинском поприще…

Светка убиралась и размышляла о главном (какой больницей она все-таки будет заведовать, может быть, и впрямь московской? Или на Ленинград замахнуться? А может быть, лучше Мурманск?). И наконец