Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

И подмигнул — заметно лишь самой Оле. Она улыбнулась, как самой показалось, вымученно: «Ну честное слово, взял и испортил боевой листок. Это не карикатуры, это прямо протокол галлюцинаций».

А чем-то ужасно довольный Наполеоныч выразил надежду, что теперь всем можно спать спокойно. И пообещал на ночь по стакану сметаны, «для восстановления творческих сил».

Глава 12

Вечером Оля распределила свой стакан сметаны на всех, по-братски, почитала на ночь «Судьбу барабанщика», намеренно оборвав на самом интересном месте и клятвенно пообещав: если этой ночью не будет ни звука — следующей будет продолжение. Шутки шутками, но стенгазета подействовала, по крайней мере в эту ночь ребята заснули мирно и со своими глупыми историями не шуршали.

Оля тоже улеглась, но почему-то сон не шел. Подумалось: «Да ясно все. За эти дни так привыкла к тому, что по ночам тарарам, — невольно ждешь, когда начнется». Но ничего не начиналось. Даже ежи не катались у веранды с отрубленными головами, и лагерная черная кошка не собиралась обращаться в Пиковую Даму — пришла на веранду, посидела, дивясь на звезды, и растворилась в темноте.

Темно. Молчание стояла такое, что в ушах звенело. Даже сверчки, неутомимые стахановцы ночи, будто в отгулах. Появилось время на тоску — и она пожаловала. Раньше не было ни минуты для саможалости, теперь появилась и она, и настроение было самое подходящее.

Ольга лежала, уставившись в потолок, и немедленно полезли в голову всякие дурацкие мысли. О Кольке. Злость, которая когда-то клокотала, испарилась, обида утихла. Осталось физическое ощущение того, что не хватает жизненно важного — ну, там, руки, ноги. Ведь Колька, он всегда был где-то рядом, даже когда они ругались. И она, взъерошенная и гордая, шагала домой по темени именно потому так храбро, что знала: он идет следом. Не навязывается, не лезет с примирениями, просто идет рядом, пусть и невидимо. Он такой, иногда шумный, орет, как пьяный слесарь, а иной раз такой тихий, что и не заподозришь, что он рядом. Она могла хоть на край света уйти, не боясь. Потому что знала: крикнешь — он появится, споткнешься — подхватит.

А тут тишина. И нет Кольки.

Несколько раз Ольга, глотая слезу, уже почти засыпала — тут чудились шаги или хруст, она просыпалась, поднимала голову, прислушиваясь. И снова ни шагов, ни условного свиста. Ни камушка в окно.

Все-таки она задремала, а глаза открыла потому, что по ним снаружи будто полоснуло резким светом. Шутка такая есть глупая, по закрытым векам лучом фонаря туда-сюда поводить. А открыв глаза, увидела взрослая вожатая комсомолка Оля те самые Зеленые глаза, что и маленькая глупая Люська.

Конечно, ресниц у них не было, не было и злых зрачков с иголочку, и по деревянной стене они не бежали, а плыли скорее, неторопливо и, главное, бесшумно. Скользили себе по доскам, как два прожектора, которым не нашлось другого дела.

И главное, — полное безмолвие! «Как в кино, да еще и в немом, — соображала Ольга, ощущая, что вот-вот сама заорет Люськой, — что это за?..»

А Глаза меж тем продолжали немое шествие по стене, становясь все зеленее и ярче. И кто знает, чем бы дело закончилось, если бы посреди всей этой ерунды не послышался такой обычный и потому успокаивающий звук — открылись ворота и вплыл в лагерь автомобиль.

Ольга постыдно перевела дух: «Ну, товарищи, откуда это лезет-то? Нервы как у барыни». Приехала прачечная, что ли, или еще что. Только вот зачем фильтры на фарах?

Она, поднявшись, выглянула в окно: так и есть, за угол главного корпуса проследовала машина. Вроде бы та, на которой ездил Знаменский, возил в больницу разные припасы. Наверное, и теперь привез. Почему ночью? Ну, когда время появилось — тогда и привез. Почему с фильтрами на фарах? Ну не снял со времен войны, вот и ездит…

Множество разумных объяснений и мыслей вертелось в голове, но все они со свистом испарились: Оля увидела, как из соседнего спального корпуса призрачной лисой выскальзывает… Светка!

«Ну, вот это дудки. Хватит». Ольга быстро оделась, как человек, у которого вместо душевных терзаний появилось реальное дело.

Все эти Зеленые глаза, бесшумно шаркающие по стенам, и черные автомобили во внеурочный час, — это все цветочки. А вот балбеска Светка, крадущаяся по ночному лагерю, — явно на какое-то глупое приключение, это факт возмутительный и требующий действий.

«Как это Наполеоныч изволил сказать? “Вы подруга, вы и разговаривайте”. Сей же час и побеседуем…»

И она бесшумно скользнула — явно навстречу назревающему скандалу.

…А Светка, чуть не попискивая от нетерпения, ждала-мялась-слонялась в тени главного корпуса, не выпуская из виду ни крыльца, ни мерцающих окон. Ноги затекали, в животе урчало — от волнения и голода. Ведь Он лично велел вечернюю сметану не трогать, она не посмела ослушаться. И еще велел сидеть в корпусе, но быть наготове, ждать, пока позовет.

Но как тут ждать! Тем более что весь корпус заснул как по волшебству — дружно, быстро и без видений. Она и ушла. Это не потому, что ослушалась, а чтобы быть рядом, когда будет сигнал — какой? Она не знала. Может, он из окна мезонина фонариком мигнет? Или выйдет и кивнет?

От нервов очень есть хотелось, и, чтобы отвлечься, Светка предалась мечтам. Она смотрела на небо, усыпанное удивительно крупными звездами. Представляла, как Он, усталый, выходит, улыбается, говорит: «Куда я без тебя, моя хорошая. Ты — мой единственный друг. Будь моим ассистентом. Я тебя подучу, а там и в медицинский институт поступишь. Будем работать вместе». Возможно, скажет еще что-то более щемящее, а она… да она просто расплачется от счастья и пойдет надраивать полы…

Но пока оставалось только ждать, но можно было и пустить слезу-другую. Глаза туманились, мысли были далеко от земли. Потому она не заметила, что темнота позади сгустилась, ожила, неслышно подкралась к ней — и ухватила Светку, зажав рот, заглушив вскрик, обхватила и потащила куда-то. Светка отчаянно билась, пыталась кусаться, лягала пустоту — но все напрасно. Ее мигом отволокли, как мешок с картошкой, и впихнули в баню.

Светка, плюхнувшись на пол, плача уже от унижения и страха, подняла глаза и ужаснулась. Ольга стояла, потирая пострадавшие от зубов руки, злая-презлая, и зло-презло провозгласила:

— Прекратить шатания в «Прометее».

Светка полыхнула, залепетала, одновременно возмущенно и трусливо:

— Да я, да ты… Что ты городишь! Ша-шатания… Ты же ничего не знаешь!

— А мне плевать, — отрезала неузнаваемая Оля, — посиди