Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

из кислорода-водорода, а паров сивухи, пота и какой-то жуткой кислятины. На койке валялась какая-то куча тряпья, прикрытая синим халатом, рядом на полу — чтобы далеко не тянуться — стояла початая бутылка и грязная тарелка, на ней надкусанная буханка и что-то вроде раздавленного огурца.

Оля, прикрыв дверь, спустилась. Колька полюбопытствовал:

— Ну и кто это? Знакомы?

— Похоже, что да. Но я не уверена… так, погоди, — Ольга, забывшись, поскребла за ухом, — если эта техничка тут, то кто там?

Колька подумал, признал, что не знает, и заметил:

— Я вообще думал, что вы тут, а вы где-то там.

Ольга вкратце пересказала историю с переселением в спальные корпуса, Пожарский поставил диагноз:

— Все дурь. От безделия и очень сытной пищи. — И, тотчас выложив на стол пряники, пригласил: — Давай чаю треснем, а то мне бежать скоро.

— Куда и зачем?

— Да вот как раз насчет продуктов. Разъяснить крысу одну надо, из ваших…

Оля, не сдержавшись, провела рукой по его жестким волосам, притянула к себе, чмокнула в щеку (соскучилась ведь ужасно). Колька смутился было, но настаивал:

— Ну да, крысу. Глеба, шофера, знаешь?

— Имя знаю.

— Во-о-от. На. — Колька протянул чашку с чаем. — Он, подлец такой, продукты отсюда тырит и на сторону толкает.

— Какие?

— Гематоген да гранаты.

— Вот подлец. Уверен?

— Ну да. Санька-то со своей голубятни много что видит, и что ящиками тащит, туда-сюда, ну и еще и это… безобразие.

Пожарский почему-то отвел глаза, поболтал ложкой в чашке.

— Коль, ты бы говорил толком, — попросила Оля, — а то тебе вон куда-то надо, а у меня пионеры там одни.

— Да че говорить-то. Видел Санька, как лахудра, сестра его, к вашему главному туда-сюда лаптями загребает, как на танцы. Скандалят на балконе.

— Пакость какая, но это мы прекратим, — заверила Оля, — я ей такое внушение сделаю — неделю ходить не сможет. Только Яшку сюда не пускай. И да, можешь его успокоить. Тут не шуры-муры. Светка решила в доктора податься, вот и ходит за Наполеонычем хвостиком, пример берет, так сказать.

— Он и так не пойдет. Он гордый.

— Ты про Глеба начал.

— А, ну Саныч Маслова заловил с дефицитом, как всегда — сделал внушение «ай-ай-ай, как не стыдно» и отпустил. А Пельмень, ты ж знаешь, он идейный, тотчас завелся: что за падла у детей тырит. Взяли Витьку в оборот, он поплыл и сдал Цукера. Ну мы и… — тут Колька смутился, хрустнул пальцами.

Оля охнула:

— Господи, опять?!

— Мы не больно, — успокоил он, — исключительно для воспитания. Только он потом побожился, что у детей не тащил.

Гладкова восстановила хронологию:

— Вы его сначала изметелили, а потом расспросили?

— Так само получилось. Спустились к нему в подвал, а там ящик, половина гематогеном забита, половина — гранатами.

— Ну вы и…

— Мы и, — признал Колька, — но как только он юшку утер, то все и объяснил. Пока подполкаш его добро наносил, Глебушка у Цукера в подвале торчал, и в пух проигрался. Кое-что деньгами отдал, часы там, а оставшееся, сказал, сегодня отдаст, на перекрестке со старой дорогой, как назад поедет.

— Ага, ага… а когда он назад поедет?

— Вроде бы через три четверти часа уже должен, — Колька снова глянул на запястье, — мужики там уже, и мне надо поспеть.

— Хорошо. А самого-то Знаменского вы куда девать собираетесь? — поинтересовалась Гладкова. — Попросите выйти из машины и в сторонке постоять?

Колька встревожился:

— А он что, с ним, что ли?

— С ним, сама только что видела.

— Да, хреновенько, — признал Пожарский, — Цукер-то сказал — Глеб поедет — передаст, мы и решили…

Он не договорил: за окном грянул выстрел. Крики, возня, топот — и второй выстрел. Потом все стихло, только бесновался, с лая на вой, Карай на цепи.

Колька решил быстро:

— Сидеть здесь.

— А ты?!

— Сидеть, я сказал. Чай пей.

Захлопнул за собой дверь, нагло ее запер и смылся! Да, не всегда так скоро получаешь то же, что только что выдал другому…

Ольга подергала одну дверь, в бывший кабинет — заперто. Ткнулась в следующую, с книгами — та же история. А даже если и нет — никакой разницы, ставни-то закрыты снаружи. Хоть в печь лезь. На всякий случай она отодвинула заслонку — и тотчас закрыла. Нечищено тут, и о-о-о-очень давно.

«С балкончика попробовать? А что, пожалуй». Оля осторожно, стараясь не скрипеть, поднялась по лестнице на мансарду, подергала ручку — ага, дверь на балкончик открыта, но высоко. Где-то должны были остаться запасные простыни, но где? Пока она соображала, нечистая рука сжала плечо, что-то холодное ткнулось между лопаток. Смутно знакомый голос приказал негромко:

— Стоять столбом. Ни звука.

Глава 14

И снова ночь, вновь долгие бессонные часы сменила знакомая каталепсия. Она накатывала так: сначала свинец в конечностях, потом мучительное, парадоксальное состояние, когда сознание ясное, а тело не желает служить, застывая в той позе, в которой застал приступ.

Он мог просидеть десять, двадцать минут, час — уставившись в одну точку, не в силах пошевелить ни пальцем, ни веком. Такая вот расплата за искусственную бодрость.

Но сейчас не время для расплат. Он успел выпить две чашки крепчайшего кофе для бодрости, подождал, пока напиток подействует, встал, расходил скованные суставы. Плеснул на голову ледяной воды из графина — и доктор Серебровский снова готов к свершениям.

Он, конечно, помог с перемещением, но облачаясь в мантию — белоснежный халат, уже совершенно по-иному бросил через плечо:

— В процедурную ни ногой. — И не стал проверять, послушают ли. Никуда не денутся. Шофер, что-то бормоча и стягивая на ходу свитер, пошагал в зал, тягать штангу, Знаменский остался. Как только лишние глаза убрались, бронеподполковник превратился в мягкотелое, на все согласное, аморфное в своем горе существо. Он, ростом куда выше, умудрялся смотреть снизу вверх. Причем с выражением, которое вознаграждало Пашу за все, что он претерпел от этого человека — унижения, мат, зуботычины, пустую баланду, тяжелый, бессмысленный, унижающий труд. Были времена, когда его подписи было с лихвой достаточно, чтобы пустить на удобрения зэка Серебровского. А теперь бессильный гной и навоз — это он, всесильный Знаменский, и он смотрит на бывшего зэка как на бога. С надеждой и немой мольбой помочь своему неверию.

Паша снизошел до того, чтобы похлопать его по бронзовому плечу, деликатно отстранив, сам взялся за рукоятки каталки. Знаменский шатнулся было за ним, но Серебровский приказал:

— Туда нельзя. Ждите здесь, — и запер за собой дверь процедурной.

…Пылала круглая лампа, освещая каталку с жестким корпусом и прозрачным