Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

— Таблетки не принимает, вот ее и трясет. Или набралась снова. Или очередной подзаборный обожатель надавал по мордасам.

— Да? — вякнул шофер, жалко улыбаясь.

— А сейчас узнаем. — И подполковник, играя с огнем, повернулся к женщине: — Разреши сомнения, Валя: таблетки, водка или, как всегда… как это? Бьет — значит любит?

Она стояла зеленая, как мертвец, ответила, и голос ее звучал страшно разумно:

— Пес ты бешеный. За всю жизнь никто меня пальцем не тронул, кроме тебя. Ты мужа моего сгноил в бараке, меня уничтожил, теперь дочь… — Она вдруг сказала громко, уверенно, повелительно: — Вера! Вера, идем домой!

Знаменский, который только-только молил о том же у процедурной, пусть и бесшумно, померк, шагнул и проговорил мягко:

— Валя, не надо. Послушай…

— Три! — Из дула плюнул огонь. Знаменский зашипел, схватившись за плечо.

Женщина давила на спусковой крючок — раз, второй, третий, но далее лишь сухо щелкало. Тогда выстрелил Глеб.

Она странно выдохнула, как человек, сбросивший наконец непосильную ношу, и повалилась на землю, но не плашмя, а как бы растекшись грязным пятном. Глеб бросился к Знаменскому, тормошил, тот, отпихиваясь, поднялся и скомандовал:

— В машину ее. Быстро. Все, все убрать. Гони домой. Поможешь этой… кто сегодня. Матвеевна, она все сделает.

— Вы как же…

— Не твое дело. Пошел.

Глеб без труда поднял почти невесомое тело, запихнул кое-как на заднее сиденье, включил зажигание, высунувшись, спросил нерешительно:

— Вернуться за вами, а?

Знаменский, бледный, скрипнул зубами:

— Нет! Веру — домой, шваль — куда хочешь… — и, потеряв терпение, гаркнул: — Ходу, твою мать.

Дошло до дурака. Он рванул с места, вскоре красные фонари пропали из виду. Знаменский, зажимая рану, побрел обратно за ворота.

…Паша слышал и выстрелы, и шарканье в коридоре, так что уже ждал. Поддерживая, он повел раненого обратно в процедурную, разрезал свитер, набухший от крови, принялся за обработку раны. Спросил лишь:

— Кто там?

Знаменский, кривясь от боли, все-таки усмехнулся:

— Техничка-то твоя того, тоже с секретом.

Паша удивился:

— С этой-то что не так?

— Не так то, что это Валентина.

Серебровский уверенно возразил:

— Быть этого не может. Я лично ее оформлял, взяли обычную бабу из местных, пьющую. Да и не похожа.

— Что ты мне-то толкуешь, похожа — не похожа. Она актриса… и не твое дело! Это она.

Паша, продолжая работу, согласился:

— Пусть. Что с ней?

— И это не твое дело. Вопрос решается.

Доставая шприц и подготавливая к стерилизации, Паша констатировал, как бы решая самую насущную на сегодня проблему:

— Во, теперь еще и без технички. Всем работы прибавится. Так. И где же та дурочка-то? Я зову, зову…

Знаменский не успел уточнить, о ком речь. Дверь приоткрылась, просунулось заплаканное лицо Светки.

— Павел Ионыч, я тут! Я не виновата. Меня заперли…

— Кто? — машинально спросил Паша.

— Гладкова.

Он пробормотал:

— А, эта… да, может.

Знаменскому болтовня надоела, он вырвал у него руку, из кобуры — «ТТ»:

— Вон, малолетняя… — И прибавил несколько эпитетов.

Повязка сползла, кровь полилась, Светка, посинев, ахнула, сползла по стене.

— Тихо, тихо, — Серебровский отнял у него оружие, отложил, принялся заново. — Приходько, вы пока ни к чему. Хотя…

Он не успел договорить, Светку выдуло из процедурки дурным ветром.

Знаменский шипел и ругался, Паша накладывал повязку, приговаривая, точно читая лекцию:

— Раненой конечностью не рекомендуется делать такие резкие движения.

Знаменский перебил:

— Ты думай, как выкручиваться. Выстрелы. Сейчас понаедут.

— Я думаю, думаю, — утешил Паша, протер ему кожу на плече, сделал укол.

Знаменский дернулся:

— Что это?

— Против столбняка. И для общего спокойствия и тишины. Вот так, — он глянул на часы, — минут через пять все будет хорошо.

Глава 15

Относительно недалеко от перекрестка, где дорога на «Летчик-испытатель» соединялась с основной, под звездами и посреди спокойствия тосковал Анчутка. При этом сидел на пне, курил и глазел на небо. Цукеру на пне места не было, сидеть на земле было противно, поэтому Рома только тосковал, курил и пытался разъяснить один вопрос. Даже этическую проблему, которая его, человека начитанного и развитого, крайне интересовала — как минимум потому, что ему уже за нее намяли бока.

— Я, понимаете ли вы меня, все-таки не до конца уразумел линию партии.

Анчутка, отвлекшись от отелловских мук, протянул:

— Че-го?

Цукер разъяснил:

— Я к тому, Канунников, что вот вы мне устроили воспитание — а за ше? Ше с того, что один порядочный человек возьмет продукты на реализацию у другого аналогичного, и притом за вполне малую долю.

— Это ты к тому, что Витька для тебя ворованные продукты толкал. Сам понимаешь, не дело это — красть. И торговать ворованным — тоже. Посадят!

Рома тотчас возразил:

— Это я к тому, что они никак не ворованные. Они получены честно, в счет долга — от третьего порядочного человека.

— Это Глеб? Он крыса, твой порядочный. И его посадят. Дело-то нехитрое и правильное! — глубокомысленно пошевелив губами, веско проговорил Анчутка. — Если ворует — значит, должен сидеть в тюрьме.

— А почему я должен знать, откуда он взял товар? — не сдавался Цукер. — На гематогенах и фрукте никаких штампов нет. Может, маменька из деревни прислала. Ше мне с него, накладные спрашивать? Он проиграл — я получил. Все честно, и нет повода для драк.

— Ты к чему мне уши промываешь?

— К тому, что мы его сейчас бить будем…

— Мы? — уточнил Яшка.

— Тем лучше, что вы. А за какую причину, позволь узнать? Тащит-то не он, а его шеф?

Анчутка сначала хотел разораться, но подумал — и цепочка цукеровских тезисов его заинтересовала. Он вступил в дискуссию:

— Если вор у вора припасы украл, конечного вора не бить, что ли, так?

— А! — Рома поднял палец. — И не только конечного!

— Что, и нулевого не бить?

— А вор ли он? Вспомни, как этот подполкаш вокруг нашей больнички менуэты крутил: хочешь — порошки-таблетки, хочешь — бинты-ветошки. Что получается?

— Что?

— Получается то, что воровал он не себе — стало быть, как бы не воровал. А один порядочный человек занял у других таких же — и перераспределил так, как надо именно сейчас.

Рома уже видел, что Яшка слушает. Раз не возражает, то вроде как уже и согласен, потому Цукер уже без опаски штымкнул его в плечо, вразумляя:

— Ты сообрази, бичок в томате: все это надо было тогда, а эти в кабинетах решили еще сейчас, а может, и вообще еще не решили. Я-то слышал,