Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

«А она дура», — мелькнула мысль, и так ясно: он быстрее, руки длинные, ворота заперты. Некуда ей деваться.

Но случилось непонятное: только оба сбежали с крыльца — погас свет по всему лагерю. И Гладкова метнулась со светлой дорожки, канула в густую, сырую темень.

— У-у-у-у, — протянул Паша, невольно улыбаясь.

А что, зрелищно!

Он чуть замешкался на краю дорожки, смиряя дыхание. Что слух, что зрение у него — преотличные. Паша неслышно двинулся на звуки — вот мелкий камушек попал под мягкую подошву тапочки. Ага, больно. То ли еще будет. Вот приглушенный стук — это в темноте налетела на корень. А они такие, да — не видны днем, выползают ночью.

Он не торопился, шел наверняка.

— Оля-я-я-я, — тихо позвал он, — ну хватит. Забор кругом. Некуда деваться, и все спят. Оля, все спят, никто ничего не слышит. Отдай бумажки, пообещай молчать — и все будет исключительно хорошо! Оля. Хочешь — сожжем вместе?

Притаилась. Слушает. Что за глупенькая курица. Нет, мышь. Мышь в аквариуме — бегает туда-сюда вдоль стенки, небось взмокла вся от страха, оглохла от стука сердчишки в ушах.

Паша следовал на звук, запах, колебание воздуха — то, что безошибочно указывает на того, кто боится рядом, в темноте. Она отводила его в сторону забора, от спальных корпусов, видимо, думала побегать вокруг бани или второго дачного дома.

Паша ускорился — и вдруг услышал сзади чьи-то шаги. А ведь он давно сошел с дорожки, и ступал, как кот, мягко, бесшумно. Однако каждый его шаг повторял кто-то сзади. И звук был до боли знакомый, костяшкой о костяшку, и он отдавался внутри черепа. Паша нетерпеливо отмахнулся, замер, прислушиваясь — ага. Девчонка вот, теплится за углом бани, и можно шугануть ее с другой стороны, чтобы выгнать прямо на себя…

Но он сделал шаг — и стук повторился, еще — и вновь костяной щелчок. Вдруг он понял, что это не звук, а ощущение — того, что темнота уплотнилась, сгустилась, обрела волю и контуры. Дыхание застряло в горле, он просипел:

— Кто… тут?

В ответ — тишина, не пустая, а внимающая. По хребту прошла ледяная волна — не страха, а, еще хуже, узнавания. Древнее, доречевое еще узнавание Того, Кто Считает Шаги.

«Нет, — подумал он, ощущая, как будто тают кости, обмякают колени, — не надо. Это… астения. Слуховые галлюцинации на фоне… это… длительная психотравмирующая… я помню, помню! Я доктор. Не надо».

А доктор-то помер, и давно. Остался мальчишка, который мчится по ночному коридору от кого-то, а тот не отстает со своим глупым счетом — и, когда дойдет до ста, ничего не станет.

И все-таки Серебровский шел, теперь уже едва волоча ноги, но не отставая, как подстреленный, парализованный волк ползет прочь от охотников — и нервы у Оли сдали. Она, отлепившись от стены бани, бросилась бежать наугад — то есть куда угодно, лишь бы подальше от него. И он помчался за ней. Стало хуже, счет ускорился, щелкал, как в секундомере. И все-таки он уже был рядом — вот она, руками подать.

«Девяносто девять», — щелкнуло в голове, и он, не решаясь шагнуть, прыгнул, ухватил ее, сбил на землю. Она отбивалась свирепо, молча, лупила острыми кулаками — но все это игрушки, и уже пальцы жадно хапнули горло, начали сдавливать…

Вспыхнул свет. Ослепительно, режуще-хирургически вспыхнули прожектора.

Паша встал с земли, одернул халат, провел ладонями по лицу, стирая звероватую маску, полез было в карман за платком, но со стороны света приказали:

— Нет-нет, Серебровский. Руки вверх, пожалуйста.

Вышел, загораживая собой контровый свет, одноглазый этот, как его… Сорокин, держа пистолет так, будто ему это неприятно и неудобно, но положено.

Потом старик позвал:

— Сергеевна, детка, где ты?

И вот сгустилась пустота за спиной. Знакомая фигура. Вечно пьяная, полунемая, неопрятная, но такая старательная, умелая техничка, только в руках не метла, не швабра, а еще один пистолет. Дуло смотрит в район желудка. Она протянула руку, помогла Гладковой подняться, та, вскочив, тотчас помчалась обратно к главному корпусу. И когда девчонка отдалилась, «уборщица» негромко спросила:

— Предпочитаете того, при попытке к бегству? Могу устроить.

Паша вежливо отказался:

— Благодарю, это излишне.

— Как угодно.

Глаза привыкли, Паша теперь видел всю кодлу: за Сорокиным торчала дурная Приходько, заливаясь крокодильими слезами, вокруг нее обвился, как змей вокруг чаши, некий белобрысый недоумок, который собачился с покойным Тархом. И стояла Шор — вроде со всеми, но сама по себе в своем бездонном, ужасающем коконе самого горя. И чуть слышно — пожалуй, только для него — прозвучало то ли тоскливое, то ли брезгливое:

— Что ж ты с собой сотворил, Паша, Паша…

Глава 18

Сгорающую от стыда, красную и сопливую, Светку отправили в спальный корпус. Яшка, как самый опытный из присутствующих по детской части, вызвался помочь и увязался следом.

— Пойдемте в медпункт? — предложил Серебровский, снова радушный хозяин. — Или угодно в мезонин, телефон там?

— Вызвали уж, без вас, — успокоил Сорокин, — пойдемте. Только руки дайте, на всякий случай.

Паша без слов возражения протянул руки, Николай Николаевич на одно запястье накинул наручник, другая рука плясала так, что в первый раз промахнулся, пришлось придержать.

Они шли к главному корпусу, и Шор, впервые открыв рот, заметила:

— Как тихо у них тут. Крики, беготня — а детки спят без задних ног.

Паша только улыбнулся, ответила Введенская:

— Сметана — лучшее снотворное.

Серебровский вздрогнул, повернул голову, присматриваясь. Потом пробормотал вполголоса:

— Где глаза мои были? — И только.

Как только зашли в главный корпус — из медпункта вылетела Гладкова, оскаленная, белая-пребелая, первым делом залепила оплеуху Серебровскому. От внезапности он вышел из благостного анабиоза, из глотки вырвались слюна, вой и хрип:

— Сука ты липкая, тварь, парша, морда рваная, кишки через глотку выдеру, — прорычал он, после чего ринулся вперед, но капитан крикнул:

— Прекратить, оба! Гладкова, на место.

Ольга, раздувая ноздри, повиновалась, вернулась к Кольке — тот сидел столбом, прижатый спиной к стене, и даже уже издавал невнятные звуки. Знаменский же безо всякого почтения сброшен на пол, только из милости Оля запихала ему под голову сверток из какого-то тряпья. Сорокин толкнул Серебровского за стол:

— Сидеть.

Тот, поклокотав глоткой, привел лицо в порядок, глянул на ходики, не стесняясь, сплюнул на пол:

— Через четверть часа придут в себя, оба.

Маргарита Вильгельмовна бегло осмотрела Пожарского, опустившись на колени, еще менее внимательно осмотрела подполковника, негромко произнесла:

— Бревна в полном сознании.

Помолчали. Серебровский, откашлявшись, подал голос:

— Будем