Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

ж такое? Никак не раскочегарится, все тухнет и тухнет. Не успели прочистить дымоход впопыхах. — Присевший у печки доктор глянул через плечо, попросил: — Не затруднит зажигалочку мне подать? Да-да, вот там, где-то у умывальника, спасибо.

Колька взял зажигалку — красивую, темно-вишневую, похожую формой на резец, но детальки прям филигранные: вихревое колесико как спинка жука, а по боку корпуса шла чешуйчатая полоска — змеиная кожа.

Странный врач, не глядя, протянул руку, которая порядочно тряслась:

— Фурычит?

Колька машинально щелкнул колесиком, но раздался не привычный треск кремня, а короткое, сухое «щ-щ-щ», выпрыгнула какая-то заноза, воткнулась в палец, не больно, но глубоко, аж кровь выступила.

— Ай, черт. — Колька, сунув палец в рот, подал зажигалку.

— Работает? Славно, — порадовался тот, — люблю, когда все идет по плану.

— А что идет по плану? — вежливо спросил Колька. — Или секрет?

Врач взял со стола очередную папку, развязал, бегло глянул, сунул в печь. Потом вторую, третью. Вытирая руки, беспечно отмахнулся:

— Да сущие пустяки. Хотя насчет вас — рассказать могу.

Он разогнулся, какой-то высокий, под потолок, и скалился уже, не улыбался — ну и зубы у него, клыки глазные торчат, как у змея. И колыхался перед глазами, точно свиваясь кольцами.

«Черт, голова…» — она кружилась каруселью, мысли расплескивались, никак не сосредоточиться. В горле у Кольки стало сухо, как песка нажрался, перед глазами то тьма кромешная, то ослепительный свет. В ушах нарастал гул, пугающе громкий, вот он будет все громче, громче, а потом голова лопнет.

И все равно был слышен ровный голос:

— Хорошо, что вы сами пришли. Хорошо, что напомнили о себе. Признаться, я забыл о такой важной мелочи. Вы ведь единственный, кто может навести на меня в том дельце со стариком… редкий паразит был, строго между нами. Лицемер и моралист. Ну да вам неинтересно. Вы отдохните, готовьтесь: минуты через две наступит забытье, и придется вам пожертвовать собой ради науки.

— Это… как? — проскрипел Колька.

— Вы не бойтесь, нетрудно.

Колька, пытаясь поймать падающую голову, неловко повернулся вокруг своей оси и осел на пол. Мозги остались ясными, зрение тоже, ничего не двоилось в глазах, соображал Колька, как и раньше, но не мог пошевелить и пальцем.

…Серебровский, пристроив в печку еще папку, прислушался: тихо. И в лагере, и за его пределами. Действенное снотворное.

Но к делу. Лягаши, должно быть, уже на подходе.

«Скажем, раненый товарищ Знаменский, находясь на нервах и прочее, стреляет в… между прочим, что этот пионер тут забыл? Не мое дело, допустим, влез ночью в лагерь подтибрить или за срамом каким. Похоже на правду? Нет? Что ж делать».

Паша натянул перчатки, оценил ситуацию чистым, посторонним взглядом. Места маловато, но развернуться можно. Он потащил с кушетки подполковника, тяжелого, как дохлый дог: «Этого усадить за столом, спина прямая — можно вот свернуть валик из его же свитера. Так, вы у нас вроде правша? Значит, тэтэшник должен быть в правой руке, кисть на колене, палец — на спусковом крючке…»

Теперь жертва. Паренек сильный, логично, если он, натолкнувшись на выстрел, обрушится с размаху, как бревно. Паша подтащил Кольку к порогу и подумал:

«Так, как стреляем… пожалуй, что в висок, и тогда голову развернем набок. Со стороны двери. Ворвался, получил пулю».

Лютый застывший взгляд Знаменского жег спину, Паша резиновыми пальцами сдвинул ему брови, опустил углы губ:

— Во, теперь красавец, Олег Янович. И глазки вверх, герои в пол не зырят, — он наподдал ему под подбородок, — смотреть прямо! Что, не нравится дергаться на нитках? Так и мне не нравилось, привыкай терпеть.

Застывшие губы растянулись в неимоверном, нечеловеческом усилии, даже слышно было, как ворочается в сухом рту одеревеневший язык.

— На Лубянке наговоришься. Что? — Паша сделал вид, что прислушивается. — Ага, надейся. Я незаменим, Яныч. Один ты из-за своего выродка сколько наворотил, а таких много… тэ-экс.

Паша взял пистолет, прикинул еще раз траекторию, опустился на колени рядом с лежащим Колькой, ухватив за волосы, поднял голову… Поколебался. Не так-то просто было нажать на спусковой крючок.

Тихо-тихо сказали из-за двери:

— Что же вы творите, Пал Ионыч?

Глава 17

Паша вздохнул. Он и не поднимая головы понял, кто это:

— Гладкова, уймись.

Оля, осторожно приоткрыв дверь, пообещала:

— Сядете — уймусь.

— Сяду я, сяду, — утешил он, морщась. Здравый смысл нудил: «Да стреляй уже», а палец не шел — и все тут.

— Не так, как тебе угодно, но сяду.

— А как сядете?

— Не твое дело, — заметил Паша. — Но, вероятно, замзавом закрытой лаборатории тайного НИИ.

Оля усомнилась:

— Такого упыря до смерти кормить — кому это надо?

— Ну а как иначе? То, что знаю я, ни в одной книге нет. Все тут, — Паша стукнул себя по лбу, — а остальное уже в печке.

— Уверены?

Как-то не так она это сказала. Что-то заставило Серебровского все-таки глянуть в ее сторону — и то, что он увидел, дало по темени, как дубина в войлоке.

Дрянь эта, Гладкова, стояла, выкатив черные шары, трясясь, как лист, белая, в руках — папка, такая же, как многие уже сожженные. Но тут Ольга вынула из нее лист и зачитала:

— …«резко снизил кардиотоксичность высокоочищенного…», «добавка микродоз… без потери сознания создает состояние “заключенности”, «временная, обратимая связь с белками плазмы», «распад через 40–90 минут»…

Серебровский задохнулся, побелел:

— Откуда?!

Он подскочил к столу, где лежали папки, обреченные на аутодафе, распотрошил… так и есть: сверху уложены для виду его записи, а так набито все старыми бумажками — какие-то докладные, акты, протоколы, «слушали-постановили». От бешеной, невероятной ненависти заломило затылок, он сделал шаг, протягивая трясущуюся руку:

— Отдай. Немедленно.

Та покачала головой:

— Не-а. — И спрятала папку за спину.

— А так? — Серебровский навел дуло «ТТ» на лежащего Кольку, было видно, как палец его, до синевы белый, медленно усиливает давление на спусковой крючок.

Но Ольга, хоть и куснула губу, вздернула подбородок:

— Да пожалуйста. Мы разбежались.

— Что?! — переспросил он.

«Разбежались» — что это, не понял сразу. Слово было настолько детским! «Быть не может. Опять. Снова зло в юбке собирается разрушить все труды. Этого нельзя, нельзя допустить…»

Искаженное лицо Паши дрогнуло, снова приобрело мягкое выражение, углы губ приподнялись, голос зазвучал, как всегда, ласково-успокаивающе:

— Разбежались? Так это же совсем другое дело, — он поднялся, привычным жестом сдернул, разорвав, перчатку, — слов нет как великолепно. Значит, у меня есть надежда? Я был бы счастлив…

Ольга отступила:

— Не трогайте.

— Я и не думал, — солгал он и вдруг бросился внезапно, молниеносно. Но Ольга была настороже, отпрыгнула