Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

Серебровской, уже в маске и перчатках, сдвинул колпак из немецкого плексигласа, чуть склонившись, зачем-то шепнул:

— Здравствуй, Вера. Как ты себя чувствуешь?

Она лежала на ослепительно-белых простынях, неестественно прямо, как лежат только куклы и мертвецы. Ее лицо, некогда такое подвижное, как ртуть, идеально красивое, теперь было абсолютно неподвижно. Старательная сиделка прилежно смазывала кремом синеватые веки, капризные губы, сохранившие юношескую пухлость. Они были приоткрыты, и казалось, что она вот-вот тихо вздохнет, снова заноет, потребует невозможного. Черные ресницы по-прежнему густые, чудесные темные волосы — аккуратно уложены. То есть они под косынкой, как и всегда требовал врач, но видно, что из кос построена какая-то взрослая прическа. Знаменский платит щедро, и сиделки ухаживают на совесть, можно и не проверять — нет никаких колтунов, кожные покровы в порядке, и ни следа пролежней, нигде.

Серебровский взялся за руку — как всегда подсознательно боясь ощутить мертвенную, деревянную жесткость, — но нет, рука прохладная, но гибкая и живая. Что за рука это была — с ума сойти! Неудивительно, что он, не сдержавшись, на мгновение прикоснулся губами к тыльной стороне этого произведения искусства.

К делу. Серебровский приступил к работе. Он прекрасно понимал, что чуда не случится. Но так же хорошо осознавал, что только такими, рутинными для него, действиями может достичь успеха в дальнейшем. Паша поставил капельницу, и осторожно, по капле, потекла смесь, вытянутая из чужих вен, сдобренная ночными страхами и гематогеном.

Подполковник Знаменский Олег Янович стоял, прильнув к холодному стеклу, наглухо занавешенному изнутри. И все равно впился глазами в это слепое стекло, как в экран, на котором шел — без него — самый важный фильм его жизни. Ничегошеньки в этом экране видно не было, кроме его собственного отражения — кривой, страшной маски с глазами — черными дырами. Но все равно, не видя, он видел и сложную, страшную конструкцию, и черную жидкость, каждая капля которой то ли возрождала, то ли убивала в нем надежду. Он и не слышал ничего, а все равно знал каждый звук за этой дверью. Он даже физически ощущал едкие запахи, кожей чувствовал холодный тампон, прикасающийся к коже его девочки. Каждая капля, падающая в прозрачную камеру капельницы, грохотала в его подбритых седых висках.

Одна, две, три… триста… это был обратный отсчет, отсчет до чуда, в которое он свято верил. Он верил, что его дочь очнется, придет в себя. Верил в то, что Серебровский, с его цепкостью, создаст лекарство — новое, уникальное, — которое спасет Веру. И да, поможет множеству людей, впавших в кому. Впрочем, до остальных ему дела не было. Он просто ждал, когда раздастся тихий вздох, зашуршит простыня… наверняка снова донесется из-за двери звук скандала и бой стекла, ведь Вера будет в ярости, смахнет все эти колбы-шприцы, как тогда. Наверняка последует и пощечина, как тогда, а потом с грохотом откроется дверь и дочь потребует, чтобы ее немедленно отправили на Большую землю, к маме. Он уже мысленно падал перед ней на колени, обнимал ее колени, выл от счастья, клялся, что все кончено, обещал все, вплоть до звезды с небес — немедленно! Сию минуту!

Вот сейчас дверь откроется. Вот. Сейчас. Ну же.

Дверь оставалась закрытой.

С каждой минутой, с каждой падающей в черную бездну каплей черной жидкости, его надежда, разогретая до белого каления, выжигала его изнутри. И он уже понимал, что единственное, что он услышит сегодня:

— Процедура окончена. Все стабильно.

Который раз он слышал эти слова, и они всегда порождали в нем или надежду, или злобу. Но теперь что-то случилось. Грозный Знаменский, не человек — чугунный памятник на вокзале, с какой-то старческой униженностью спросил:

— Ты же обманываешь меня, Паша?

И услышал в ответ холодное, но такое отрезвляющее:

— Я делаю все возможное. Чудеса не случаются, чудеса творят.

Вышел из зала, вытираясь полотенцем, шофер, приводя в порядок довольное лицо, натянул свитер, взялся за каталку. Теперь доктор Серебровский не станет помогать, катить вниз всегда проще, чем вверх, а у него еще есть работа. Надо систематизировать полученный материал, да и вообще… утомило все.

…Обратный путь был куда мучительнее. Каталка шла тяжело, как чугунная, а ведь ничего не изменилось — колеса заботливо смазаны, и Глеб помогает. Паренек пустой, вороватый, но из «крестников», то есть из посаженных, пригретых, прикормленных, поэтому и предан до смерти.

Знаменский замешкался у открытой калитки, оглянулся. Сколько сил потрачено, сколько сделано — и для чего? Кому это останется? Чужим, ненужным детям… или все-таки нужным? От осознания чудовищной, но единственно возможной перспективы у него нутро заледенело: это навсегда. Не будет чуда, будет бесконечный конвейер, и все это в вечной темноте, в страхе разоблачения…

«Довольно», — он прервал камнепад мыслей, каждая из которых была тяжелей бетонной плиты. Подошли к машине, Глеб открыл заднюю дверь. Вместе, сложив ножки каталки, они поместили «гроб» на заднее сиденье.

И тут словно острый ледяной ветер прошелестел за спинами:

— Руки вверх. Отойти от машины.

Глеб вздернул обе клешни, Олег Янович неторопливо повернулся, скривил рот от брезгливости, точно увидел дохлую лошадь на цветущем лугу.

— Валя. Какая встреча. Тебя уже выпустили из Кащенко?

— Руки вверх. Ну!

А ведь была невероятная красавица, раз увидишь — и у ног. Безумие и водка все выжгли, кроме костяка былой красоты — глаза, скулы, носик, гордая шея, осанка. Но кожа была землистая, прекрасные волосы — под ужасной косынкой, тусклые, колтуном, алый рот перекошен от злобы, вырывается из него гадючье шипение — ничего общего с прошлым ангельским голоском.

— Олег, считаю до трех. Раз.

Какая ирония судьбы. Впрочем, ирония иронией, а наган — наганом. Знаменский поднял руки.

— Что тебе надо?

— Отдай мою дочь, чудовище.

— А это интересно, если разобраться, — помолчав, сказал он, — разве это я с младенчества наряжал и красил ее, как шлюху? Разве я учил кривляться, чтобы добиться того, что хочешь? Я приучил к мысли о том, что ей все можно?..

— Не смей.

— Это не я. Это ты и твое воспитание. Это из-за тебя все произошло вот так… Довольно. — Подполковник опустил руки, сказал, подчеркнуто обращаясь к шоферу: — Заводи.

Тот начал было говорить, держа руки по-прежнему:

— Да, но…

— Что? Все шлюшьи драмы да пьяные истерики.

Она, дернув дулом, каркнула:

— Два!

Знаменский, не глядя на нее, приказал:

— Заводи.

Глеб никак не решался опустить руки, рыская побелевшими глазами, глядя то