Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

Она развернулась, чтобы закрыть дверь, и, вспомнив еще кое-что, бросила через плечо:

— Решишь утопиться — не советую. Наполеоныч сядет первым.

Ольга захлопнула и заперла дверь. Уходя, она слышала, как Светка, опомнившись, скандалит и колотится о дерево, но ничуть это было не страшно. Кузнецов строил на совесть, в том числе и баню.

«Так. Будем считать, что с этим вопросом разобрались. Теперь к делу». Ольга сошла с дорожки и, держась по-прежнему в густой тени, направилась обратно к главному корпусу.

Понятно, что раз какие-то дела вершатся под покровом ночи, то и разъяснять их следует тихо, а не врываться, маша шашкой. К тому же неясно, кто там и что. Ольга легкой тенью — благо тапки казенные без каблуков — скользила вдоль деревянной стены главного корпуса. Волнения не было, сердце колотилось скорее от лютого интереса.

И в этот момент она услышала… Его. Тот самый скрип колес, о котором толковал Шурка. Чуть слышный скрип вполне хороших, с плавным ходом, смазанных колесиков, катящихся по дорожке. Оля, чуть отстраняясь, глянула из-за угла.

А вот и гроб. И даже на колесиках.

Глава 13

На колесиках, точнее, на каталке ехал продолговатый ящик, с высокими бортами, сверху крышка — на две трети такая же вишнево-черная, на одну светлая, прозрачная. И конечно, не сам катился гроб, как и говорил честный мальчишка. Везли каталку двое — в одном запросто узнавался Знаменский, другой — его неоднократно виденный лопоухий шофер, вроде бы Глеб. Оба в гражданском, оба в темном. Ничего эдакого.

«Ну это как посмотреть — ничего эдакого. К чему это все? Почему ночью? И почему в главный корпус? И что это за тележка? И знает ли Наполеоныч?..» Ответ на последний вопрос вышел сам собой. То есть сам начлаг вышел, они все вместе, подхватив «гроб», подняли его вверх по ступеням крыльца.

Дальше Оля уже не видела, было рискованно высовываться. Лишь слышно было, как мягко захлопнулась входная дверь и как колесики скрипят уже по дощатому полу.

«Интересно, куда это, в медпункт? Или в столовую? Какой-то особый продукт привезли или, наоборот, препарат?..» Но тут стряслось такое, отчего Оля чуть не взвизгнула — и то промолчала только потому, что сердце ушло в пятки.

Буквально в нескольких шагах от нее возникла черная фигура — та самая, высокая, с бледной маской вместо лица, и провалы на месте глаз были уставлены прямо на Олю, в упор. Как она ее раньше не увидела?! И эта штука смотрела туда, где скрипел «гроб», и белой морды ее видно не было.

«Она вообще настоящая?» — рука сама потянулась дотронуться, но тут складки одежды «дамы» зашевелились, разошлись — Оля в ужасе увидела, что там, под ними, пустота — и ничего нет. Или такое черное в белых звездах, что накалякали в стенгазете.

Но нет, из-под тьмы ткани появилась рука — настоящая, страшная, костлявая и синеватая, а в ней был зажат ствол.

Пистолет. Или револьвер. Не было времени классифицировать.

Ольга бросилась бежать сломя голову в темноте, спотыкаясь о корни. Гладкая подошва тапки поехала по траве, сырой от росы, и Оля плюхнулась на землю. С перепугу показалось, что эта черная нежить бесшумно летит к ней, вот-вот охватит, задушит.

Схватили, и сзади. Ладонь зажала рот, не давая разжать губы, другая ухватила за пояс — точь-в-точь как недавно Светка, теперь дергалась Оля, кусалась, пиналась, а ее тащили, тащили, иногда и вовсе отрывая от земли. Воздуха не хватало, саднило легкие, губы затекли, дышать было нечем, ведь ладонь широкая, зажимала и ноздри — и вот, когда Оля уже готова была потерять сознание, сквозь звон в ушах услышала такое родное, знакомое:

— Не дергайся! Голову оторву.

Колька.

Пропали ярость, ужас — все разом, осталась дикая радость и вата в коленках. Хотелось одновременно треснуть ему по шее, плакать, ругаться, прыгать от счастья, но, когда Колька разжал руки, Оля только вцепилась, вжалась так, что он пошатнулся. Он и сам стиснул ее так, что чуть косточки не хрустнули, целовал, куда придется, гладил, зарываясь носом в растрепанные волосы. И само собой, привычно ворчал:

— Делай сюрпризы тебе — жив не останешься. А вот в окно бы к тебе полез — небось вообще бы пристрелила.

— Как ты вообще сюда пробрался? И зачем?

Он изобразил, что обиделся, даже чуть по корме шлепнул:

— Свинство. Как это «зачем»? Мириться. Я тебя сто лет не видел… А как — ну ясно, через калитку тихоновскую.

Оля прыснула:

— Да ладно!

— Вот и ладно. Забор-то нарастили, а калитка как была на вертушке, так и осталась. Так, — Колька, вздернув руку, глянул на запястье, — по времени скоро валить надо будет, так что пошли, что ли?

— Куда?

— Как куда? К Мур-мурочке.

…После того, как девчонки переселились в спальные корпуса, тихоновский бывший дом тосковал запертый, с закрытыми же ставнями, техничка почему-то не открывала их. Колька, достав ключ из «тайного» места (под ковриком), по-хозяйски отпер — и стало понятно, что жизнь там все-таки шла. Неопрятная, но все-таки. Мебель — черный диван, обеденный стол, табуретки. Остался и «хозяйственный» стол, на который при въезде поместили керосинку, кое-какие припасы — соль, крупа, масло, — определили кастрюли-сковородки-чайник. Готовить в помещениях было строго запрещено, да и кормили от пуза, но, во-первых, мало ли, во-вторых, а вдруг ночью чаю захочется.

Все это осталось, но было такое замызганное жиром, грязное до ужаса, ножи ржавые, коробки мятые — ужас. Оля, проведя пальцем по столешнице, сказала:

— Фу. Это кто же тут так насвинил?

— Это не я точно, — заверил Колька.

— А кто же тогда? Я к тому, что мы тут, когда въезжали, все отдраили.

— Мне-то почем знать? Может, вон, нечисть в мансарде.

Оля, сбитая с толку, переспросила:

— Что-что?

— А вот.

В углу тосковала давно покинутая швабра, Колька взял ее и хулиганским образом два раза стукнул древком в нависающий потолок. Откуда-то сверху донесся глухой, неразборчивый гул, ругань, что-то упало на пол, рыча, покатилась бутылка. Все стихло. Оля благоговейно шепнула:

— Кто там?

— Я думал, ты знаешь. Кто-то из ваших. Сидит, только булькает да песни мычит.

— Можно посмотреть? — подумав, спросила она.

Колька, ставя чайник, рассеянно дозволил:

— Да иди, если интересно. Оно вроде не кусается.

Оля, поднявшись по лестнице, прошла на густой запах, осторожно приоткрыла дверь — за ней оказалась просторная, должно быть светлая комната, в которой было невообразимо грязно. Воздух стоял густой, тяжелый, состоял не