Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

…Серебровский вел записи, но чугунная голова отказывалась и думать, и держаться на шее, и наконец сама упала на стол. Хватило сил только обхватить ее, квадратную, руками — и Паша отключился. И даже не сразу услышал, как стучат тапки по ступеням, как распахнулась дверь.

И все же заставил себя очнуться, услышав тонкий голосок:

— Павел Ионович, я закончила.

— Ну пойдемте посмотрим, как наши успехи, — кивнул Паша.

«…Недоумок, а убралась очень даже чисто». — Серебровский ее от души поблагодарил и предупредил:

— Скорее всего, на днях снова понадобится ваша помощь. Предстоит ответственная процедура… я могу на вас рассчитывать?

Она сцепила ручонки, принялась трещать пальцами.

— Конечно, конечно!

— Я вам заранее все сообщу.

…Возвращаясь в свой корпус, уставшая Светка насторожилась: точно помнила, что свет тушила, кроме фонаря над крылечком, — а вот, горит что-то внутри? Ноги сразу стали ватными, закрутились в голове разного рода глупые мысли. А уж когда приблизилась и стала видна какая-то белая бесформенная фигура, подсвеченная изнутри, то вообще чепуха захороводила: а вдруг Пиковая дама?! Или вообще Севка Тархов, мертвый, окоченевший, накрытый с головой простыней?!

И все-таки, совладав с собой, она поднялась на крыльцо и проползла, уже волоча ноги, на веранду — да, была белая фигура, но не более чем Настя, которая, накрывшись простыней, сидела на раскладушке и читала с фонариком книжку.

Светка, переводя дух, буркнула:

— Ты чего тут делаешь? Своих дел нет?

Настя подняла спокойные глаза, объяснила:

— Люся плакала, я и решила посидеть, пока не уснет.

Светка готова была выпалить что-то колкое про идиотские страхи детей, но Настя вдруг спросила со своей обычной ласковостью:

— Устала, Светик?

И весь злой пузырь прорвался, вся эта важность, притворство, чванство, из глаз брызнули горячие слезы, Светка плюхнулась плашмя на раскладушку, вниз лицом, заревела бесшумной белугой, а Настя, прикрыв книжку, стала просто гладить ее по голове, ничего не говоря. А сама думала: «Хорошо, что Оля согласилась не ругаться до завтра».

И, сама подавляя зевок, попрощалась:

— Я, Светик, тоже пойду спать. Доброй ночи.

Глава 10

А наутро снова было все хорошо.

Пионеры были в полном порядке, розовые да выспавшиеся, в отличие от вожатых. Светка была томная и опухшая, как подушка, Настя — с черными синяками под красными глазами. Ольга, хоть и более привычная к ночным бдениям (не раз случалось ночи напролет просиживать за книжками), тоже выглядела как спящая красавица, не вовремя разбуженная.

Чинно пришли на завтрак. Он был, как всегда, вкусный, горячий, сытный, сколько угодно белого пухлого хлеба и масла. Но Ольга, у которой после полубессонной ночи обострились и зрение, и слух, и нервы, видела, что все крутят головами, зорко наблюдая: кому дадут доппаечку?

Нет, это не должно продолжаться. Оля решилась. Проглотив то, что было в тарелке, и быстро выхлебав кофе на молоке, она понесла тарелку на стол для грязной посуды. А на обратной дороге как бы невзначай подрулила к столу начальства.

Наполеоныч, возмутительно выглаженный, причесанный, узкая морда гладко выбрита — правда, до синевы обалдевшая, сидел за столом и пытался вникнуть в смысл написанного в бумагах на столе. Он, не глядя, пригласил:

— Присаживайтесь. Что случилось?

Оля села, откашлялась, задумалась. Серебровский молча пододвинул кофейник, она машинально налила себе немного в стакан, отведала — и глаза подскочили на лоб. Точно в кофе сыпанули черного перца и залили кипятком. Зато глаза открылись, бодрости прибавилось, заодно и решимости.

— Необходимо обсудить педагогический момент.

— Я готов.

— Некрасивая ситуация с дополнительными лакомствами. Ну, теми, вы помните, гематоген, гранаты.

— Продолжайте.

— Такого рода выборочное угощение порождает зависть, что побуждает наших детей… — Ольга поколебалась, подбирая слова, и выразилась обтекаемо: — Выдумывать и врать. Заниматься, так сказать, мистикой, сознательной и корыстной.

— Знаю, — рассеянно поддакнул он.

Ольга смешалась:

— То есть как?

Наполеоныч, отложив чтение, потер переносицу, пояснил:

— Вы, наверное, видели, что я каждое утро провожу медосмотр.

— Конечно, но…

— Я же не просто лазаю палочками в горло, проверяю кожные покровы, я еще и жалобы выслушиваю. Так что да, я в курсе, что ночью все видели многочисленные фантазмы. — Он усмехнулся: — Гематоген, даже не принятый, развивает воображение. Интересный эффект.

Ольга, уставившись в пол, спросила:

— Вы находите забавным то, что они приучаются врать за еду? Или то, что мы вырабатываем условный рефлекс: брехня — конфетка?

Наполеоныч, отпив свой зверский кофе и не поморщившись, заметил:

— Всем не угодишь. Но что плохого в том, что дети творчески осмысливают реальность? А для вас такие возможности: можно же направить поток этой бурной фантазии в творческое русло. Не исключен терапевтический эффект, да…

Он стих, Оля удивленно подняла на него глаза. Наполеоныч сидел, глядя остекленело в стол, но в пальцах со страшной скоростью вертелся карандаш. Причем не так, как крутят многие, а карандаш как будто сам перепрыгивал через пальцы и обратно. Смотрелось пугающе.

Гладкова осторожно позвала:

— Павел Ионович?

Он очнулся и произнес с таким видом, точно делал одолжение, причем не ей, а лично Антону Семеновичу Макаренко:

— Хорошо, вы правы. Непедагогично. Вон там, за буфетом, два ящика гематогена. Правда, это для ребят с ярко выраженной анемией и пониженным гемоглобином, но все лучшее — всем. Делите на всех. Гемоглобин это не поднимет никому, зато никому не обидно.

Ольга проглотила пилюлю. Да, по сусалам получено, и получено знатно. Чувствуя себя круглой идиоткой, она вышла из-за стола и голосом начальственным, скрежещущим, как наждак, поручила вожатым раздачу. Настя только кивнула, Светка начала было: «Как же…» — но замолчала и принялась за то же дело, старательно не глядя в сторону начальственного стола.

Ольга же, поддавшись недостойному духу противоречия, вкрадчиво обратилась к начлагу:

— Павел Ионыч, позвольте вопрос личного характера.

Голос у Оли вполне приятный, но Наполеоныча передернуло, как от скрежета по стеклу, и он спросил, уже грубовато:

— Что еще?

— Вы женаты?

Серебровский глядел на нее в упор, углы рта дергались, но теперь как у Карая, точно он с трудом сдерживался, чтобы не разлаяться. Разумеется, ничего такого не случилось, он просто ответил:

— Нет. А почему спрашиваете?

Было ужасно стыдно, но внутри все клокотало и требовало выхода.

— К тому, что с вашей стороны было бы правильным терпеливо и с тактом объяснить товарищу Приходько, что…

— Остановитесь, — приказал Наполеоныч, и такое что-то звякнуло в его мягком голосе, что Оля подчинилась тотчас.

— Послушайте. Когда меня поставили перед фактом: ты командуешь лагерем — и