Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов

Невесть до чего дошла бы эта проповедь, если бы вдали не грохнул выстрел, потом второй. Цукер заткнулся.

— Где это? — шепнул Анчутка.

— Вон там, — Рома ткнул в сторону «Летчика-испытателя», — тикаем?

— Обойдешься.

— Яша, он бы уже сто лет как приехал. Мало ли, не смог.

— Ждем, — приказал Анчутка.

— Да кого?! — возмутился Цукер. — Ночь на дворе, порядочные люди спят!

Яшка немедля прицепился:

— Ты кого негодяем назвал?!

Рома с готовностью вскинул руки:

— Тихо-тихо. Себя.

— Ждем, — повторил Анчутка, — или крысюка твоего на машине, или Кольку пешком… А вот.

В самом деле, со стороны лагеря послышался нарастающий шум мотора, в темноте запрыгали узнаваемые темно-зеленые огни.

Яшка скомандовал:

— Выходи на обочину. Останови его.

— Эх, Яша, Яша, — горестно вздохнул Цукер и пошел к дороге, голосуя.

Зрение у Глеба было отменное, обычно хватало взмаха одной руки. Но «Хорьх» не собирался тормозить, напротив, было понятно по звуку, что шофер поддал газу. Рома лишь для очистки совести посемафорил обеими руками — и заблаговременно отошел в сторону, когда машина пролетела мимо.

— Не остановился, — констатировал Цукер, поворачиваясь, — спешит, наверное. И там с ним пассажир.

Яшка, построив из пальцев сложную фигуру, оглушительно свистнул.

Дальше, ближе к перекрестку, свистнули в ответ — понял, мол. Когда в ушах перестало звенеть, Рома вежливо поинтересовался:

— Что за какофония?

— Цыц ты, балабол, — заткнул парня Анчутка, прислушиваясь.

… При планировании операции побиения учли, что крыса на «Хорьхе» может не остановиться. И у Пельменя был на этот вариант свой план. Потому, услыхав сигнал, Андрюха вышвырнул на дорогу пять «ежей», сваренных из гвоздей, соединенных для надежности цепочкой — удобно бросать, удобно и убирать.

Блеснув, «ежи» рассыпались по дороге, — даже если Глеб их и увидел, затормозить не успел: машина тяжелая, скорость — большая. Влажно хрупнуло, раздалось злое и бессильное шипение, «Хорьх» дернулся, закрутился, пошел юзом и, волоча по асфальту разорванное в клочья колесо, выполз на обочину.

— Вот таким вот образом, — подвел черту под своими действиями Пельмень, подтягивая «ежиков» и заталкивая под корни дерева, — потолкуем насчет честности и законности.

Но все шло не так.

Когда Андрюха подошел к машине, бросилась в глаза фигура рядом с водителем. Да не просто фигура, а какая-то тетка — видна была шея, явно не мужская, задранный узкий подбородок, полуоткрытый рот. Спала, что ли?

Андрюха пытался сообразить, как поступить что делать, а из водительской двери вывалился Глеб. Расхристанный, взмокший, морда перекошена, завизжал как порося:

— Стой, где стоишь! Не подходи! — И в руке дергался пистолет.

Андрюха удивился и прыжкам этим, и оружию, и тому, что баба даже не пошелохнулась. Растягивая время, он остановился, подняв руки, заговорил дружелюбно:

— Стою я, стою. Я ж смотрю — авария у тебя, а ты к тому же с пассажиркой.

Тот вздрогнул:

— А? Что?

— Да вон же.

Глеб, видно, взял себя в руки:

— Ну это. Да. И что?

— Я и подумал: дай помогу. Так если и сам справишься, так я и пошел.

Надеясь на лучшее, Пельмень бестрепетно повернулся спиной к дулу и, держа руки вверх, пошел туда, откуда — он прямо-таки печенками ощущал — бежали еще два дурака. Их надо было остановить.

Глеб позвал, уже спокойнее:

— Погоди, друг.

Андрей подчинился.

— Ты ж этот, Пельмень, так? Андрюха?

— Я, да, — подтвердил он как можно громче, вглядываясь в темноту.

— Помоги, друг.

— А че там? — Андрюха повернулся, специально громко присвистнул. — Э, а шина-то в лоскуты. Запаска есть?

— Есть, есть! И запаска, и домкрат — все есть! Я бы и сам, но вдвоем-то быстрее, а у меня это… — Глеб кивнул внутрь салона, — вон, больная совсем.

— Раз больная, то побыстрее надо.

Пельмень направился было к кожуху с запаской, но водила снова переполошился:

— Стой-стой, я сам, ага.

И, оттирая от машины, сам открыл водительскую дверь, полез внутрь, за домкратом под сиденьем. Андрюха, заглянув в салон, глянул на пассажирку — и аж перещелкнуло внутри. Не то что-то: авария, крики — и абсолютно спокойная баба?

Да, он видел лишь темный силуэт на фоне сиденья, но увидел и то, что она не сидит, не лежит, а висит на ремне. И запах в салоне стоял такой, что… у-у-ух! Сырость, пыль, кислятина — так не пахнут ухоженные дамочки из «Хорьхов», это что-то подзаборное. Или вообще…

«Чего это она молчит, ни мур-мур? Треснулись, она должна пугаться, орать, стонать» — тут до Пельменя дошло, а дальше все произошло само собой: бросился в глаза Глебов затылок, рука сама пошла вверх, а потом резко вниз, ребром ладони как раз по тому месту, где шея переходила в череп. Глеб повалился мешком.

Тут как раз подоспели эти двое, Яшка охнул, Цукер завопил:

— Что творишь?! Нам за машину головы поотрывают, теперь это!

Анчутка поддержал:

— Не было уговора.

— Да заткнитесь вы, — бросил Пельмень. Он чиркнул спичкой, осмотрелся в салоне и второй, свободной, рукой махнул: — А поди-ка ты сюда, Рома.

— Зачем? — с подозрением спросил Цукер, но все-таки подошел, заглянул тоже, присвистнул.

— Вы точно на харчи играли? — уточнил Андрюха. — А то тут в ящике, похоже, не совсем гематоген.

Яшка заинтересовался:

— А че там? — сунул туда голову.

Там, под пологом брезента, таинственно сияла темно-серая сталь обшивки, приборная панель темного дерева, с немецкими надписями, рычаги с массивными черными рукоятями. На переднем сиденье рядом с водителем сидела женщина, примотанная к креслу. Голова откинута, подбородок вверх, зубы оскалены, зияет провал рта, черные ямы под скулами. Кожаный солдатский ремень, пропущенный под мышками и вокруг талии, сковывал ее, как куклу, бесцеремонно сминая в складку неопрятное черное платье. Ветхая ткань разъехалась, открывая подвядшую кожу, и под ключицей ясно видно было входное отверстие от пули. Аккуратное, в отличие от одежды, ни брызг, ни подтеков. Скорее такая одинокая, точная метка, указующая, откуда дух гражданки совершил окончательный выход.

Сзади на сиденье был бережно уложен длинный ящик. Часть крышки у него была прозрачная, и через него была видна лежащая там девушка — бледная, как молоко, с закрытыми глазами, руки по швам.

Цукер, невнятно выматерившись, отшатнулся, кинулся в темень. Послышался звук рвоты. Яшка помолчал, унимая то же, подползала гадость к горлу, горячая, поганая. Сладив с собой, он прохрипел:

— Андрюха, что это?

Пельмень, подышав в сторону, решительно вдавил пальцы в вялую кожу под челюстью женщины, нарочито грубо ответил:

— Этой коновал не нужен, точно. — Присмотревшись к тому, что покоилось на заднем сиденье, добавил: — Эта, в гробу, вроде жива.

— Уверен?

— Вон, туман на стекле, — он повернулся