Искатель, 2010 № 09 - Журнал «Искатель»

— Пустое, Баллион! — прервал его епископ. — Не говори за моим столом о воздержании. Воздержание — добродетель бессильного! Потворствовать же своим желаниям — в природе человека, и не совершает греха тот, кто лишь оной следует. Идти против собственной природы — вот настоящий грех.

— Однако же, дядюшка, — возразил каноник, и огромные уши его слегка порозовели, — вы же не станете отрицать, что в нашей несовершенной натуре заложено и всегдашнее стремление к запретному и желание недозволенного. Разве не надлежит бороться с подобными искушениями?

— Что конкретно ты разумеешь под искушением? — прищурив глаза, спросил Сапролегний.

— Конечно же, любые попытки к нарушению морали...

— Мораль! — пренебрежительно пробасил епископ. — Что такое эта самая мораль? Одно только важничанье человека перед Господом и ничего более!

— Ах, как вы не правы! — горячо воскликнул каноник, розовея еще более и наливая себе в стакан красного вина. — Нормы морали даны нам свыше. Но ведь и не только об этом речь. Взять, к примеру, заповеданный нашему брату целибат, обет безбрачия, коий дает каждый клирик... Разве и в сем случае не стоит нам себя ограничивать? Разве слепое следование своей природе не приведет к неизбежному его нарушению?

— А если и приведет, что с того? — заявил Сапролегний, игриво подмигивая Алимпте. — Кому целомудрие в тягость, тому не следует и соблюдать оное! Дабы не содеялось оно путем в преисподнюю, превратившись в грязь и похотливость души! Когда Всевышний в виде эксперимента наградил Соломона мудростью, дал ему весьма великий разум и ум, обширный, как песок на берегу моря, сын Давидов немедленно осознал, что человек способен достичь настоящей удовлетворенности только в двух случаях: когда он пьян или когда занимается любовью. Потому-то всю жизнь он так и провел, пьянствуя посреди своих семисот жен и трехсот наложниц.

— Сегодня вы красноречивы, как никогда, — заметила Алимпта, кидая в профессора финиковой косточкой.

— Это тоже дар Божий, — с надлежащей скромностью отозвался Сапролегний.

— Но это безнравственно! — с неподдельным ужасом вскричал отец Какаш, луноподобное лицо которого все пошло пятнами. — Не верю, дядя, чтобы вы и в самом деле эдак думали.

— И совершенно напрасно не веришь, — усмехнулся епископ. — На свете нет ничего абсолютно безнравственного... Да прекращай ты, в самом деле, лакать это мозельское! Ишь, как тебя в жар от него бросило. На-ка вот, плесни себе моего абсента. Он не так горячит. И вам, нунций, рекомендую. Получше всякого церковного вина будет, настоящий extractum millenii[21]! И весьма способствует возбуждению аппетита. Я вот уже, к примеру, проголодался.

И он решительно пододвинул к себе большое блюдо нарезанной толстыми ломтями тушеной крольчатины с капустой, маринованными грибками и кнедликами и с новыми силами принялся за еду.

— Если клирик не в силах нести бремя целомудрия, — внезапно продолжил диспут каноник, — ему, по совести, следует сложить сан и жениться. Ибо, как сказал апостол Павел, брак в таком случае избавляет от блудного соблазна и лучше вступить в брак, нежели разжигаться.

— Сложить сан? Жениться?! — вскричал епископ, выплевывая кусок мяса. — Помилуй, племянник, кто говорит об этом? Уж нет ли у тебя на примете какой цыпочки? Послушай меня, Какаш, и оставь эти мысли! Я в свое время, быть может, и постриг принял для того только, чтобы избавиться от сей удручающей перспективы... Вот скажи мне, как ты выразился — по совести: тебе ведь, я полагаю, нередко доводилось встречать бедолаг, которые раскаивались в том, что женились? А? Ну вот! И вряд ли часто удавалось познакомиться с человеком, который печалился бы о том, что остался холост? Молчишь? Ну что ж, молчание лишь доказывает твою честность... И он еще апеллирует к совести! Да знаешь ли ты, что у меня этого добра больше, чем у всех остальных прочих? Совести у меня столько, что на всех хватит!

Когда и с кроликом было покончено, преосвященный Сапролегний с блаженным вздохом откинулся в кресле и стал удовлетворенно, хотя и с видимым усилием пыхтеть и тяжело отдуваться. Дыхание с сиплым натужным присвистом вырывалось из его груди, обильный пот струился по квадратному лицу, скапливался в мощных жировых складках и блестел на студенистых возвышенностях подбородков; внутри него что-то хрипело и клокотало, будто в неисправном и грозящем через минуту-другую взорваться паровом котле, но маленькие глазки поблескивали весело и довольно. Ассур, глядя на его непомерно объемное, походящее на холм чрево, на волнообразно ниспадающие к нему четыре подбородка и багровые щеки, на все это чудовищно оплывшее, смахивающее на гигантский сталагмит и словно вот-вот готовое стечь с кресла тело, невольно подумал, что почтенный прелат представляет собой, по существу, лишь ходячее кладбище домашних животных.

Как будто угадав его мысли, Сапролегний ухмыльнулся и прогудел:

— Сколь отрадно, дорогой нунций, что мы не иудеи и не нужно нам выбирать между «чистым» и «нечистым», выискивать, раздвоены ли у той или иной твари копыта либо не раздвоены, жует ли она жвачку или нет, имеет ли оперение и чешую или обходится без таковой. Всякий скот и всякую птицу создал Господь в пищу человекам! Все твари земные служат нам на потребу! Кстати, отведайте вот эту копченую мурену, пальчики оближете! Она, к сожалению, не вскормлена мясом римских рабов, но от этого нисколько не потеряла во вкусе. А как славно переваривается! Абсолютно никаких defaecatio[22]. Не желаете? Напрасно! А я так позволю себе несколько кусочков...

Каноник Балл ион Какаш, снова вероятно шокированный этим высказыванием дяди, по рассеянности хватил с полстакана абсента и теперь сидел, выпучив глаза и жадно хватая ртом воздух. Несколько отдышавшись, он просипел голосом циркового чревовещателя:

— Помилуйте, дядюшка! Что вы такое говорите! Пан Ассур может бог знает что о нас подумать...

— Не юродствуй, племяш! Не уподобляйся Папеларду. Ханжество не к лицу праведнику. Пан Ассур тоже homo est[23], и, как говаривал славный старик Теренций, ничто человеческое ему не чуждо. Он нас не осудит. Тебе же следует иметь немного более терпимости и любви к ближнему...

— Я не люблю ближнего?! — возмутился каноник. — Да я всем сердцем...

— «Возлюби ближнего своего», — прервал племянника епископ, — это значит прежде всего: «оставь ближнего своего в покое!» И как раз эта деталь добродетели связана с наибольшими трудностями.

— Пагубное влияние германской философии... — начал было стремительно соловеющий каноник, но вдруг, желая по всей видимости переменить разговор, пробормотал безо всякой связи: — В рагу, кажется, чего-то недостает... перца, что ли...

После он и вовсе погрузился в молчание, подпер обеими