Мертвец стучится в двери - Джон Диксон Карр

любопытством посмотрел на него; темно-карие глаза выделялись на удивительно моложавом лице. – Я только что из дома, – добавил он, хотя его никто об этом не спрашивал. – Но перед выходом позвонил миссис Уокер.

– И?..

– Джудит, по словам врача, в состоянии отвечать на вопросы, но все еще не может – или не хочет! – сказать, что испугало ее в библиотеке. Если что-то не так, то…

– Все в порядке!

Марк взглянул через дорогу. Лишь теперь, в полной темноте, он заметил, что в длинном, приземистом доме Джудит Уокер – где в XVIII веке располагалась таверна и где студенты, случалось, дрались на шпагах – свет горит почти во всех окнах.

Доктор Кент, явно озабоченный чем-то, быстро прошел мимо. Марк последовал за ним. Но в спальне оба остановились, увидев лицо доктора Фелла.

– Говорите, вы только что из дома? – резко спросил он. – Это далеко отсюда?

– Извините?

– Ваш дом, как далеко? – с необычной настойчивостью повторил Фелл. – В полумиле вверх по Колледж-авеню?

– Нет-нет. Вся авеню – полмили. Мой дом в сотне ярдов от поворота на Харли-лейн. Дом Марка – в пятидесяти ярдах ниже.

– Вы хотите сказать, – доктор Фелл вскинул голову, – что берете машину, чтобы проехать пару сотен ярдов?

– Иногда – да, особенно если едешь по делам. Мы здесь так привыкли. Дорогой Фелл, неужели это хоть сколь-нибудь важно?

– Сэр, я не знаю!

– А я знаю, – отрезал доктор Кент, по какой-то причине вернувшийся к той грубовато-напористой манере, которую продемонстрировал в воскресенье утром. – Вижу, здесь что-то взорвалось. Интересно. Вы ведь им рассказали?

– Рассказал что?

– Правду о Роуз Лестрейндж. Что она совсем не та, за кого ее принимали.

– Нет, – ответил доктор Фелл. Тяжело переваливаясь, он подошел к левому окну, встал спиной к комнате и уставился в темноту. – Нет, я ничего им не рассказал.

И тут терпение Марка Рутвена лопнуло.

– Послушайте! – выпалил он. – О чем вы, черт побери, говорите? Какие-то загадочные намеки на то, что кто-то ее не понимает? О ней как только не говорили – и воспитанная, и с хорошими манерами. А Джудит Уокер и вовсе сказала, что она была «умна, хитра и невероятно жестока». Разве это все не про нее? Разве это не правда?

– О нет, – ответил Сэмюэл Кент. – Все это чистая правда.

– Тогда в чем загадка? Чего мы не понимаем? Злоба и жестокость – отвратительные качества. Насчет всего остального я читать мораль не стану. Сколько бы любовников у нее ни было, меня это не шокирует.

С обоими докторами случилась вдруг странная перемена: и тот и другой замерли, словно чего-то ожидая. Фелл продолжал смотреть в окно и даже не обернулся.

Наконец Сэмюэл Кент сдвинул к переносице черные брови, достал из нагрудного кармана очки в роговой оправе и, прежде чем их надеть, обратился к коллеге с ноткой легкого раздражения:

– Дорогой Марк, люди нашей профессии, включая дам, уже не способны чему-либо по-настоящему удивляться. Мы слишком много читаем. И все-таки вы еще не до конца понимаете! Что касается любовников мисс Лестрейндж…

– Да?

– Их не было, – четко и ясно заявил доктор Кент. – Ни одного.

– Вы спятили или я?

– Надеюсь, никто.

– Послушайте! Тоби Сондерс называл ее помешанной на сексе. Даже Джудит Уокер, хоть и утверждала, что она холодна как рыба, знала, что у нее их не перечесть!

– Нет, Марк. Помешанная на сексе? Это Тоби так сказал? – Похоже, последнее ему не понравилось. – Позвольте сразу прояснить: мисс Лестрейндж не испытывала ни малейшего интереса к сексу – ни в каком виде и ни в какой форме. Это ясно?

– Нет, не ясно! Мы все думали…

– В том-то и дело. Но ее это вообще не касалось. Она лишь делала вид. Непьющий может посмеиваться над слухами, что он алкоголик, и даже поощрять такие слухи, если это помогает в игре. Интересы этой леди лежали в сфере исключительно интеллектуальной и исключительно порочной. И я могу это доказать.

– Доказать? Такое невозможно доказать!

– Уверены, Марк? А вот я думаю, что смогу.

В голосе доктора Кента прозвучала отточенная ирония, суровый рот тронула кривая усмешка.

– Создать репутацию легко. Люди готовы поверить, что любой мужчина – пьяница, а любая женщина… ну, вы понимаете. Меня, например, считают рассеянным профессором – такое со мной бывает, – и эта репутация, случалось, играла порой мне на руку. – Доктор Кент склонил голову набок и иронически прищурился. – Простак Саймон на самом деле не так уж прост. Мой старый друг Гидеон Фелл, с которым мы знакомы еще со времен Баллиола, теперь считает, что я по недоразумению ввел полицию в заблуждение и вызвал у них подозрения. Успокойтесь. Мне не пришлось вводить их в заблуждение по тому единственному вопросу, который их интересовал. Могла ли полиция, проводя расследование, найти в прошлой жизни этой леди какую-то ненормальность, какое-то отклонение? Нет, не могла. И не нашла. Она была трижды помолвлена – и сама разрывала помолвки, потому что не хотела обременять себя мужем. В последний раз говорю: не беспокойтесь из-за полиции. Вчера их практически убедила запертая комната. А сегодняшние результаты вскрытия поставили точку.

– Вскрытия?! – почти закричал Марк.

– Да. Оно подтверждает мои слова.

– Но разве есть сомнения в причине смерти?

– Нет, с этим все ясно. Но у вскрытия могут быть и другие цели, помимо определения причины смерти. В самом деле, Марк. Если не верите – позвоните доктору Бересфорду, коронеру округа Александрия. Сейчас уже можно считать практически доказанным, что у Роуз Лестрейндж за всю жизнь не было ни одного любовника.

Доктор Кент нахмурился и, слегка повысив голос, произнес:

– Видите ли, ее интересовал только шантаж.

Глава пятнадцатая

Роуз Лестрейндж много смеялась при жизни.

После смерти ее смех звучал бы еще злораднее.

– Шантаж? – переспросил Марк, лихорадочно пытаясь ухватиться за то, что, как ему казалось, он знал и в чем был уверен. – Но ведь Роуз была богатой наследницей. У нее не было служанки, она сама вела хозяйство. Разве ей не хватало денег?

– У нее их было больше, чем нужно.

– Тогда зачем?

– Она шантажировала не ради денег. Шантаж может быть и ради удовольствия. Позвольте показать, в чем, боюсь, вы были слепы.

Самым странным во всем этом, как отметил про себя Марк, было то, что доктор Гидеон Фелл не проронил ни слова.

Он как будто отстранился от происходящего; его массивная фигура замерла, и в этой неподвижности – Марк готов был поклясться – ощущался едва ли не испуг. Он достал из бокового кармана пеструю коробку с сигарами – к этому времени изрядно опустевшую, – но так и не открыл ее.

– Слепец! – Доктор Фелл произнес это слово тихо, так что оно прозвучало, как гул далекого поезда в тоннеле метро. К кому оно относилось? Возможно,