Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов

Глава 38

Протокол молитвы

Город медленно тонул в синих сумерках, зажигая желтые огни окон, но для Никитина рабочий день был еще в самом разгаре. Рапорты милиционеров, обошедших весь район, стопкой лежали на его столе в кабинете. Обход по квартирам ничего не дал. Десятки дверей, десятки лиц, и никто не видел женщину с пятилетним мальчиком.

Отдельной стопкой лежали протоколы опросов, которые милиционеры проводили в гулком, пахнущем металлом и сыростью трамвайном депо. Никитин, перечитывая их и щурясь от едкого табачного дыма, воочию представлял себе и того, кто задавал вопросы, и кто отвечал.

…Молодой, уставший сержант с блокнотом в руках стоял рядом с пожилым вагоновожатым в форменном кителе, показывая ему уже помятую и затертую пальцами фотографию Петьки. Степаныч, сдвинув фуражку на затылок, мельком взглянул на снимок и вернул его обратно.

— Не видел.

— Вы уверены? В районе семи утра, остановка «Гастроном». Мальчик и женщина в светлом плаще.

Степаныч тяжело вздохнул и стукнул ключом по металлическому корпусу вагона.

— Сержант, ты вот сюда посмотри, — он указал вперед, на пустынные рельсы, уходящие в темноту депо. — Вот сюда я гляжу. Восемь часов кряду. Мое дело — рельсы, стрелки и чтоб под колеса никто не сиганул.

— А в салон разве не смотрите? В зеркало заднего вида?

Вагоновожатый криво усмехнулся.

— В салон? В семь утра? Сынок, если я в зеркало гляну, то увижу не салон, а лишь спины и затылки. Стена. Живая стена из мокрых пальто. Они на поручнях висят, друг у друга на головах, дышат в стекло. Я не то что женщину с ребенком — я черта с рогами не разгляжу, если он за перегородкой встанет. Мое дело — рычаг и звонок. Всё.

Кондуктор маршрута № 12 Антонина Петровна оказалась более разговорчивой. Она сидела в крохотной каморке и торопливо пересчитывала медную мелочь. Ее лицо было измотанным, серым от хронической усталости. Она рассматривала фотографию дольше, чем Степаныч, с чисто женским сочувствием, но тоже отрицательно покачала головой.

— Господи, дите-то какое… Нет, милый, не припомню.

— Но вы же проходите через весь вагон. Вы обилечиваете, видите каждого…

Антонина Петровна коротко и нервно засмеялась.

— Прохожу? В час пик я не прохожу, я протискиваюсь, как мышь под плинтус! У меня в вагоне не люди, а сельди в бочке, ты понимаешь? И я сама как килька между ними. Мне деньги передают через десять рук. Я лиц не вижу! Я только слышу: «Передайте!», «Возьмите сдачу!», «Куда прешь?!», «Женщина, не толкайтесь!»

Она высыпала монеты в брезентовую сумку.

— «За одного передаю!» — кричат мне из одного конца. «Два билета до конечной!» — из другого. Сумку рвут, в бок толкают… Разглядеть, кто там в светлом, кто в темном? Да я рада, если к концу смены у меня все кости целы и касса до копейки сходится.

Она еще раз взяла фотографию, всмотрелась в серьезное личико Петьки.

— Может, и ехали они. Может, прямо передо мной стояли. Но я не видела ничего. В такой давке, знаешь, и ребенка украсть можно, и кошелек вытащить — никто не заметит. Там каждый сам за себя… Господи, спаси и сохрани мальчонку.

Она перекрестилась и отдала фото. Это была не информация. Это была молитва. И она значила, что след обрывался так и не начавшись. Петька и женщина просто растворились в толпе.

* * *

Капитолина сидела в углу и молча перебирала гречку, и в этом механическом, отрешенном движении было что-то гипнотическое. Никитин поставил на конфорку чайник, сел на табуретку напротив бывшей хозяйки всей этой огромной и несуразной квартиры.

— Ну что, Капитолина Эдуардовна, получилась у вас икебана?

Женщина смерила Никитина долгим равнодушным взглядом, словно хотела спросить: ну что ты еще хочешь от меня? Отодвинула от себя тарелку с крупой — едва ли не на противоположный край стола. Казалось, она обозначила край границы, которую даже следователю пересекать нельзя.

— Не тратьте на меня время, дорогой вы мой товарищ майор, — сказала она очень душевно. — Петьку я не брала.

Она смотрела Никитину прямо в лицо, и в ее взгляде не было ни вины, ни желания оправдываться.

— Я сегодня со двора не отлучалась. Ни на шаг. Ходила под нашими кленами. Можете спросить у Белиловского из дома напротив. Он как раз свою шавку выгуливал, еще поздоровался со мной. И Журавлев с третьего этажа меня видел, когда курил, рукой мне помахал. Я все утро была на виду. У всего двора. Так что ищите дальше.

Никитин не успел ничего ответить, как в кухню вошла Клава. Она несла пустое ведро, с грохотом поставила его у плиты. Щеки ее, как всегда, были красными, как яблоки.

— И на меня нечего смотреть! — выпалила она, будто продолжала горячий спор с Никитиным. — Слышала я, о чем шепчетесь!

Она шагнула к столу, оперлась на него ладонями.

— Я, может, и скандальная, и язык у меня поганый, но на такое я не способна! Слышите?! Я сегодня с шести и до девяти утра всю нашу лестницу драила. С пятого по первый. Ведрами воду таскала, пока вы все спали! Весь дом мимо меня на работу шел! И с пятого, и с четвертого, и с третьего! Все здоровались, человек десять, не меньше. Спросите любого!

Она дышала тяжело, грудь ее вздымалась. Она подавала свое алиби в комплексе с усталостью, с запахом хлорки и сырости, который шел от ее халата, с десятком свидетелей, спешивших мимо нее в тот самый час, когда у входа в магазин пропал мальчик.

Никитин молчал. Ему казалось, что все двери в этом проклятом доме вдруг начали закрываться перед его носом, причем с такой силой, от которой зазвенело в ушах. Эти женщины не лгали. Их правда была железобетонной, подкрепленной чужими глазами, чужими шагами, чужими приветствиями. Никитин погасил огонь под чайником, который еще не успел вскипеть, и вышел из кухни.

Глава 39

Запах ребенка

Телефонная трубка в руке Никитина была тяжелой и холодной, как пистолет. Голос Пинчука на том конце провода, искаженный помехами, звучал словно из другого, упорядоченного мира, где еще существовали логика и надежда. Здесь же, в тесном кабинете Никитина, пахнущем остывшим чаем и табачным дымом, не было ничего, кроме вязкого, удушающего тупика.

— Ничего, — повторил Никитин в третий раз. Голос его был глухим и безжизненным. — Пустота.