Зарубежный детектив-2. 2026. Компиляция. Книги 1-9 - Алисия Хименес Бартлетт

— Вы никогда не будете называть меня Клэр? — спросила она, глядя на меня своими огромными глазами и слегка приоткрыв созданные для поцелуев губы.

— Я работаю над этим, — сказал я.

Я отвернулся и принялся расхаживать по комнате, совсем как Берни некоторое время тому назад. Клэр наблюдала за мной.

— Что-то не так? — наконец спросила она.

— Я не могу понять. Не знаю, что и думать. Почему вы хотите найти Нико Питерсона? Неужели вы так сильно о нем заботились? Даже из того немногого, что я о нём узнал, он совсем не в вашем вкусе. И даже если бы вы были от него без ума, разве вы не были бы немного разочарованы тем, что он вас обманул, притворившись мёртвым? И вообще, зачем ему это делать? Зачем ему понадобилось исчезнуть?

Я снова стоял перед ней, глядя вниз. Я заметил, что костяшки её пальцев, державших стакан, побелели.

— Мне нужна ваша помощь, миссис Кавендиш, если я продолжу его поиски, и если я буду называть вас Клэр.

— Какая помощь? — спросила она.

— Любая, какую только можно придумать.

Она рассеянно кивнула, снова осматривая комнату.

— У вас есть семья? — спросила она.

— Нет.

— Родители?

— Я же сказал «нет». Я рано их потерял.

— Ни брата, ни сестер? Даже двоюродных?

— Кузены, может быть. Я не поддерживаю с ними связь.

Она покачала головой.

— Это печально.

— Что в этом печального? — спросила я, от внезапного гнева мой голос стал хриплым. — Для вас одинокая жизнь немыслима. Вы похожи на один из тех больших причудливых круизных лайнеров, на которые карабкаются матросы, стюарды, инженеры, парни в накрахмаленных мундирах с тесьмой на фуражках. Вам необходимо всё это обслуживание, не говоря уже о красивых людях, одетых в белое, играющих на палубе. Но видите вон тот маленький ялик, который уходит к горизонту, тот, с черным парусом? Это я. И я там счастлив.

Она поставила стакан на подлокотник дивана, тщательно проверив, чтобы он был стоял ровно, затем встала. Нас разделяло не больше пары дюймов. Она подняла руку и дотронулась пальцами до синяка на моей щеке.

— Такая горячая, — прошептала она, — твоя бедная кожа, такая горячая.

Я видел маленькие серебристые искорки глубоко в радужке её черных глаз.

— Где-нибудь в этом доме есть кровать? — тихо спросила она. — Как думаешь, миссис Палуза не будет возражать, если мы с тобой немного полежим на ней?

Моё горло сегодняшним вечером нуждалось в тщательной прочистке.

— Уверен, что нет, — хрипло ответил я. — Да и кто ей скажет?

В спальне на прикроватном столике стояла лампа с розами на плафоне. Рисунок был довольно грубо исполнен каким-то дилетантом. Я хотел избавиться от этой штуки, но почему-то так и не смог. Не то чтобы я был к ней привязан. Миссис Палуза набила свой дом подобной безвкусицей. Она была коллекционером всяких безделушек, миссис П., или, может быть, лучше сказать, собирателем — она собрала весь этот мусор, а я теперь я застрял в нём. Не то чтобы я особо обращал на него внимание. Большая часть отошла на задний план, и я упорно его не замечал. Эта лампа, однако, была последним, что я видел ночью, когда её выключал, и в темноте её изображение оставалось отпечатанным в глубине моих глаз довольно долго. Что там говорил Оскар Уайльд об обоях в комнате, где он умирал?[138] Одному из нас придётся уйти.

Теперь я лежал на спине, повернув голову на подушке, и смотрел на те самые розы. Они выглядели так, как будто были нарисованы толстыми шариками клубничного джема, которые впоследствии высохли и потеряли свой блеск. Я только что занимался любовью с одной из самых красивых женщин, которых мне доводилось обнимать, но, тем не менее, мне было не по себе. Дело в том, что Клэр Кавендиш была не в моей лиге, и я это знал. Она была из высшего общества, у неё были деньги, она была замужем за игроком в поло, и она водила итальянскую спортивную машину. Какого чёрта она делает со мной в постели?

Я не знал, что она проснулась, но она проснулась. Должно быть, она снова прочитала мои мысли, потому что спросила в своей страстной манере:

— Ты спишь со всеми своими клиентами?

Я повернул голову в её сторону.

— Только с клиентками, — сказал я.

Она улыбнулась. В самых лучших и милых улыбках есть намёк на меланхолию. С этой было также.

— Я рада, что оказалась здесь сегодня, — сказала она. — Я так волновалась, а потом ты так холодно посмотрел на меня, когда я приехала, что я подумала, что должна развернуться и уйти.

— Я тоже волновался, — сказал я. — Рад, что ты осталась.

— Ну, а теперь мне пора.

Она поцеловала меня в кончик носа и села. Груди у нее были такие маленькие, что, когда она лежала, их почти не было видно. От их вида у меня пересохло во рту. Они были как бы плоскими сверху и пухлыми снизу, и кончики их были восхитительно загнуты вверх, что заставило меня улыбнуться.

— Когда мы снова увидимся? — спросил я. В такой ситуации ничего оригинального в голову не приходит.

— Надеюсь, скоро.

Она повернулась боком и сидела на краю кровати спиной ко мне, надевая чулки. Это была красивая спина, высокая, стройная, сужающаяся к низу. Мне хотелось закурить, но я никогда не курю в постели после занятий любовью.

— Что ты теперь будешь делать? — спросил я.

Она посмотрела на меня через голое плечо.

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас два часа ночи, — сказал я. — Вряд ли в твоих привычках возвращаться домой в такой час, не так ли?

— О, ты имеешь в виду, будет ли Ричард интересоваться, где я была? Он сам где-то там, наверное, с одной из своих девушек. Я же сказала: у нас с ним полное взаимопонимание.

— Договорённость, по-моему, ты употребила именно это слово.

Она снова отвернулась от меня, возясь с застежками.

— Договоренность, понимание — какая разница?

— Назови меня придирчивым, но я думаю, что разница есть.

Она встала, влезла в юбку и застегнула её сбоку. Мне нравится смотреть, как женщины одеваются. Конечно, это не доставляет такого удовольствия, как смотреть, когда они раздеваются. Здесь, скорее, больше эстетических впечатлений.

— Во всяком случае, — сказала она, — его нет дома, и он не узнает, когда я вернулась. Это не то, за что он стал бы переживать.

Я и раньше замечал, как она говорит о своём муже, как ни в чем не бывало, без горечи.