Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

не вскрикиваю, но потом понимаю, что это всего лишь одна из масок горгоны. На втором этаже Аника останавливается у каждой комнаты, проверяя, не прячется ли там кто-нибудь. Комната Сиднея, конечно, пуста, но по всему полу и кровати разбросаны книги и одежда.

– Никогда бы не подумала, что Сидней такой неряха, – замечает Аника.

– Это верно, но и я бы не подумала, что он настолько глуп, чтобы пуститься в море на дырявой лодке. Интересно, чего он так испугался?

– Нечистая совесть, – предполагает Аника.

– Из-за чего?

– Из-за всех этих злобных рецензий, которые он много лет писал. Он, наверное, решил, что обиженные писатели жаждут его крови. – Она берет книгу из стопки на столе, подносит ее к лучу фонарика и читает название. – «Талантливый мистер Рипли». Думаю, эта книга Патриции Хайсмит ему понравилась.

Мы закрываем дверь и направляемся на верхний этаж. Поднимаясь по лестнице, мы слышим какой-то шум в комнате Элени. Аника жестом просит меня выключить фонарик. На этом этаже и без него хватает света: луна заглядывает в коридор через арку, ведущую на террасу. Мы медленно подходим к двери. За ней определенно кто-то возится.

– Наверное, это сама Элени, – шепчу я.

– Переставляет мебель в три часа ночи? – скептически спрашивает Аника, достает ключ и начинает отпирать дверь. Но перед этим я успеваю постучать: после всех обвинений, которые экономка выслушала сегодня вечером, не хватало еще, чтобы кто-нибудь из нас тайком залез в ее комнату.

– Элени? – тихо спрашиваю я. – У вас все в порядке?

Шум за дверью прекращается, но мне никто не отвечает. Аника нетерпеливо отпирает дверь и распахивает ее настежь, держа наготове газовый баллончик…

Посреди комнаты стоит Йен с какой-то папкой в руках.

– Какого черта, Йен? – возмущается Аника. – Что ты делаешь в комнате Элени? И где она сама? Что ты с ней сделал?

– А вы что тут делаете? – парирует он. – И откуда у тебя…

Договорить ему не дает донесшийся из коридора вопль.

– Это, кажется, Элени! – Аника выбегает из комнаты, я поворачиваюсь, чтобы последовать за ней, но Йен хватает меня за руку.

– Откуда у Аники ключ? – осведомляется он.

Отвечать мне некогда, да и нечего. Я вырываюсь и бегу за Аникой. Когда я пробегаю мимо комнаты Билла, дверь открывается и на пороге появляется сам шеф-повар: он в трусах и футболке, из-под повязки торчат в разные стороны волосы, а в руке тяжелый молоток для отбивания мяса.

– Что за… – бормочет он.

– Это в комнате Оливии, – бросаю я и бегу дальше.

Дверь в комнату Оливии открыта. У кровати стоит Элени; зажимая рот рукой, она издает уже не крик, а стон. Над кроватью, загораживая мне обзор, склонилась Аника. Я подхожу и встаю рядом. Комната залита лунным светом; откуда-то доносится протяжный скорбный звук. Поначалу мне кажется, что стонет Оливия, но, наклонившись ближе, я понимаю, что это исключено. Лицо Оливии, освещенное лунным светом, застыло, широко раскрытые глаза устремлены на меня; они блестят как стекло и уже ничего не видят.

Как у моей матери, когда я ее обнаружила.

Комнату вновь наполняет скорбный звук. Он доносится из леса за окном: маленькая сова Афины поет панихиду по бедной Оливии.

Мы снова собираемся на террасе, поближе к мерцающему очагу: Билл развел в нем огонь, чтобы согреться и дать немного света. Вдобавок он приносит бутылку узо и демонстративно у всех на глазах откупоривает ее. По-моему, и так никто не отказался бы.

– Это могла быть передозировка, – предполагает Билл, наполняя бокалы.

– Я обыскал всю ее комнату на предмет лекарств, – отвечает Йен. – И зачем было Оливии намеренно так накачиваться?

– Она могла где-нибудь спрятать пузырек, а ты просто не нашел, – говорю я. – А потом приняла лишнюю дозу, по забывчивости. Мой отец все время сбивался со счета; мне приходилось очень внимательно следить, сколько он принял лекарств.

– Элени, что вы делали в комнате Оливии? – спрашивает Йен.

– Пришла проверить, как она себя чувствует, – неохотно отвечает она. – Меня разбудили крики сов. Я вспомнила, что прошлой ночью Оливию беспокоили эти звуки, и решила пойти проверить, все ли с ней в порядке и не нужно ли ей чего-нибудь. Когда я открыла дверь… – Она содрогается. – Я увидела ее лицо и поняла, что ее уже нет.

Мне это объяснение кажется вполне убедительным, но Йен прищуривается, словно детектив Пифагор.

– Когда я дошел до вашей комнаты, вас там уже не было, а я пробыл там не менее пятнадцати минут. Чтобы дойти до комнаты Оливии и обнаружить, что она умерла, не нужно так много времени. Почему вы закричали только через пятнадцать минут?

– Я не причиняла ей вреда, – сердито говорит Элени, не объясняя разницу во времени. – Зачем мне это?

– Она обвиняла вас в краже той папки.

– Бедняжка была не в себе…

– Хотя, вообще-то, я нашел в вашей комнате вот что. – Йен показывает темно-зеленую папку, ту самую, которую я видела у него в руках в комнате Элени.

– Как ты смеешь заходить в мою комнату и рыться в моих вещах! – вскрикивает экономка и бросается к папке. Такой молниеносный переход от обычного спокойствия и исполненных достоинства манер к ярости застигает нас всех врасплох. Всех, кроме Йена – тот быстро убирает папку, чтобы Элени до нее не дотянулась.

– Да, приятель, – произносит Билл. – У тебя крепкие нервы.

– Это та папка, которую искала Оливия? – тихо спрашивает Аника.

– Вообще-то, нет. – Йен открывает папку. – Но тут еще одно недостающее досье – Джины.

– Досье Джины? – Я бросаю взгляд на Элени: она стоит как вкопанная, с лицом, застывшим, как у мраморных статуй, окружающих террасу. Пожалуй, больше всего она сейчас похожа на самую страшную из богинь, Немезиду.

– Элени, почему вы держали досье Джины у себя в комнате?

Она медленно поворачивает ко мне голову – как сова, мелькает у меня мысль, и на какое-то мгновение даже представляется, что Элени сейчас превратится в одну из маленьких сов Афины и улетит.

– Почему тебя это волнует? Раньше тебя не беспокоило ее благополучие.

– Я… я не думала, что могу ей чем-то помочь… Пару раз я пробовала с ней заговорить, но она была такой необщительной…

– А когда она приходила к тебе поговорить об Аргосе? Она и тогда показалась тебе необщительной?

– Она не… – начинаю я, но потом вспоминаю. Это было в самом конце того лета. Я была совершенно поглощена работой над книгой – только по вечерам общалась с Йеном и Аникой. Услышав стук в дверь, я даже вздрогнула: в нашем распорядке дня время с девяти утра до пяти