Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

остается на террасе. Все происходящее кажется мне неправильным: мы словно конвоируем заключенного в газовую камеру. Кто мы такие, чтобы судить ее? Мы подходим к комнате, Элени оборачивается к нам, и по лицу видно, что она винит себя в гораздо худших деяниях, чем совершенные за последние два дня преступления.

– Мне кажется, вам не стоит оставаться одной. – Меня охватывает дурное предчувствие. – Давайте я побуду с вами. Пусть Йен запрет нас обеих. Если хотите, могу просто молча посидеть, а если захотите, может быть, вы расскажете мне о моей матери: что еще вы помните о том времени, когда она здесь была.

– Ты очень похожа на нее, – произносит Элени, коснувшись моего лица, – но ты, надеюсь, сильнее.

Затем она поворачивается, уходит в свою комнату и садится на край своей узкой, аккуратно застеленной кровати. На стене над простым латунным изголовьем кровати висит старинная византийская икона, а на ночном столике стоит фотография в рамке. Наверное, Джина. Комната напоминает келью монахини. Или тюремную камеру.

Появляется Билл с двумя бутылками минеральной воды, чистым стаканом и упаковкой печенья и ставит все это на комод, где на аккуратно расправленной вышитой салфетке одиноко лежит расческа.

– А, вот… возьми, тебе пригодится. – Элени достает из кармана ключ и протягивает Биллу. – Это универсальный ключ. Он открывает все двери в доме.

Билл секунду смотрит на ключ, а затем бросает его Йену.

– Держи, приятель, роль стражника не по мне.

– Это единственный универсальный ключ? – спрашивает Йен, разглядывая изделие у себя на ладони.

– У Аргоса их было два, но, когда я приехала, на кухне на крючке висел только один. Второй должен был лежать в ящике рабочего стола, но я его там не нашла. – Элени сурово смотрит на Йена: – Хотите меня обыскать?

– В этом нет необходимости, – отвечает Йен, побледнев. – Не думаю, что вы хотите причинить нам зло, Элени, даже если мы это заслужили. Хочу, чтобы вы знали: мне очень жаль, что я не сумел помочь Джине. Это не оправдание, но в ту последнюю ночь… – Он смотрит на меня, и я знаю, о чем он думает. Увидев его с Аникой на балконе, я оставила в его комнате записку, что больше не хочу его видеть. Остаток ночи он провел у моей двери, умоляя сказать, в чем он виноват. Нам обоим было не до Джины.

Теперь он смотрит в окно: уже светает. Из леса доносится долгий жалобный крик – это кричит маленькая сова Афины, – и Йен оставляет последнее слово за ней. Он молча поворачивается и выходит из комнаты. Следом выходит Билл, и я тоже поворачиваюсь к двери, но слышу, как Элени что-то тихо говорит мне в спину. Я оборачиваюсь проверить, не ко мне ли она обращается: Элени лежит с закрытыми глазами, невнятно бормоча что-то по-гречески. Я не очень хорошо владею новогреческим, но различаю слова «мать» и «защитить». «Она молится, просит защиты у Богоматери», – думаю я и иду к выходу. И лишь у самой двери слова в моем сознании складываются во фразу: «Твоя мать хоть тебя защитила».

Билл говорит, что намерен немного поспать. Я тоже вымоталась, но знаю, что если закрою глаза, то увижу мертвенно-бледное лицо и застывшие глаза Оливии.

Или своей матери.

Поэтому я иду на террасу в поисках Аники, но замечаю ее, проходя мимо дверей библиотеки: она сидит там на полу, склонившись над стопкой бумаг, наводит порядок, нарушенный вчера Оливией.

– Аника, мне нужно с тобой поговорить. Что ты хотела мне сказать, когда приходила в мою комнату, и откуда у тебя этот ключ?

Аника поднимает на меня заплаканные глаза. Никогда не думала, что она так ранима. Как же нас всех потрясла история Элени.

– Какой ключ? – интересуется появившийся в библиотеке Йен.

Аника переводит взгляд с меня на Йена, и вся ее уязвимость куда-то исчезает. Она достает из кармана джинсов ключ и бросает Йену.

– Вот этот. Вчера я нашла его в столе Аргоса и подумала, что он может пригодиться. Пусть будет у тебя, раз ты взялся быть тюремщиком. Кстати, зачем ты посреди ночи бродил по вилле и обыскивал комнату Элени?

– Я услышал, что наверху кто-то ходит, и пошел посмотреть… А там увидел, что дверь в комнату Элени открыта… – смущенно говорит Йен. – Просто хотел проверить, не у нее ли та папка, из-за которой Оливия так расстраивалась.

– Что ж, поздравляю с поимкой «Немезиды», господин морской скаут.

Я с удивлением перевожу взгляд с одного на другую. Дух товарищества прошлой ночи, когда мы все были морскими скаутами, испарился. Аника явно злится на Йена. Конечно, то, как он «разоблачил» Элени, теперь в ретроспективе выглядит жестоко, но в свете ее истории мы все выглядим не очень хорошо. Совершенно очевидно, что в присутствии Йена Аника не станет рассказывать, в чем она собиралась признаться, когда приходила ко мне в комнату. Нужно найти какой-то предлог, чтобы остаться с ней наедине.

– Так, а что мы ищем? – спрашивает Йен, окидывая взором разбросанные папки и бумаги.

– Мы с Майей хотели посмотреть, нет ли здесь каких-нибудь материалов о ее матери, – отвечает Аника, протягивая мне стопку бумаг, и при этом так выразительно смотрит мне в глаза, что у меня не остается сомнений: она тоже хочет избавиться от Йена.

Но у Йена другие планы. Он садится, скрестив ноги, на пол посреди разбросанных бумаг и начинает их перебирать.

– Хорошая идея. А заодно давайте поищем доказательства незаконной деятельности Аргоса. Самое малое, что мы можем сделать для Джины, – это закончить начатое ею дело.

Мы проводим весь день в библиотеке, роясь в бумагах, по очереди дремлем на диване, пьем чай, который Йен готовит на керосиновой плите, и перекусываем нутеллой и крекерами, которые Аника добывает на кухне. Мы перебираем все картотечные шкафы, возвращая на место разбросанные документы и просматривая те, что оставались в ящиках. Мы обыскиваем стол Аргоса и простукиваем деревянные стенки на предмет тайников. Мы достаем и пролистываем каждую книгу в книжном шкафу, ища вложения или пустоты. Мы снимаем со стен гравюры в поисках сейфов.

– Похоже, здесь нет ничего, кроме досье на писателей и художников, которые когда-либо приезжали на этот забытый богом остров, – подводит Йен итоги наших многочасовых трудов, – и мне до смерти надоело читать об их достижениях и стремлениях.

– По логике, Аргос не стал бы держать доказательства незаконной деятельности просто так в картотеке, – говорю я. – Но я надеялась найти хоть что-нибудь о том лете, когда здесь были мои родители. Отец говорил, что идея