Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– Пахнет, как в гроте, – подтверждает Аника. – И – слушайте!

Из темноты, откуда-то из недр земли доносится низкий заунывный стон и вторит сам себе эхом. Он похож на вой чудовища, запертого в скале, как Минотавр.

– Похоже на шум ветра в гроте. – Йен направляет луч фонарика в темноту и освещает вырубленный в скале длинный туннель. – Подземный ход, видимо, тянется до самого моря. Ты нашла лабиринт.

Глава девятнадцатая

– Выходит, все это время – все то лето и последние два дня – мы спали по соседству с этим? – с ужасом произносит Аника.

При одной мысли об этом я содрогаюсь. Ощущение такое, как будто открыл шкаф у себя в спальне – и видишь портал в ад. Потому что туннель за дверью производит именно такое впечатление: перед тобой не археологическая достопримечательность вроде парижских катакомб или погребенных городов Помпеи и Геркуланум, а проход в преисподнюю.

– Очевидно, они нашли вход в этот туннель, когда рыли котлован под виллу. – По напряжению в голосе Йена чувствуется, что интонации бесстрастного ученого ему даются с трудом. – Полагаю, Майя, ты была права, когда сказала, что статуя Персефоны в гроте наводит на мысль, что это могло быть местом какого-то древнего мистического обряда.

– О каком мистическом обряде речь? – осведомляется Билл. – Что-нибудь вроде древнегреческой версии «таинственного ужина в театре»[14]? Потому что я участвовал в парочке таких представлений, и, должен сказать, они могут быть довольно страшными. Одному пенсионеру из Флориды так не зашла «Смерть от шоколадного мусса», что организаторы попали на большие бабки!

– Древние мистические обряды – это не совсем театрализованное представление, – отвечаю я, пользуясь возможностью переключиться в «режим ученого». – Хотя это была своего рода постановка. Например, инсценировка, как Аид похитил Персефону в свое царство мертвых, а убитая горем Деметра искала дочь и вернула в мир живых.

– Эту историю даже я знаю, – вставляет Аника. – Деметра решила: пусть весь мир горит огнем, пока мне не вернут дочь. Но все-таки вернула ее?

– Зевс послал за ней Гермеса, но, поскольку Персефона съела шесть гранатовых зерен, ей приходится возвращаться в подземный мир на шесть месяцев в году. Мистические обряды воспроизводили схождение в загробный мир за Персефоной. Считалось, что посвященные должны испытать страх смерти и получить знание, которое он приносит.

– В общем, как путешествие буквально в ад, – подытоживает Аника.

– И обратно, – добавляет Йен. – Возвращение – это немаловажная часть. Идея заключалась в том, что, встретившись лицом к лицу со своей смертью, становишься просветленным.

– «Она была бы хорошей женщиной, если бы кто-нибудь рядом стрелял в нее каждую минуту ее жизни», – произносит Аника.

– Это кто тут балуется цитатами? – с удивлением произношу я.

– Цитировать Фланнери О’Коннор – это совсем не то, что целыми днями болтать на латыни и греческом, – отвечает она, не отрывая глаз от входа в подземелье. – Это место не похоже на костюмированную инсценировку смерти.

– Оно похоже на самую настоящую смерть, – соглашается Элени.

– Так что, закроем дверь, запрем на замок и выбросим ключ? – предлагает Билл.

Это было бы, наверное, самым разумным решением. Из туннеля струится поток воздуха, он теплый и зловонный, как дыхание монстра – пожирателя трупов, поджидающего новые жертвы. За те несколько минут, что мы простояли у двери в подземелье, тьма словно сгустилась и подступила ближе, она потихоньку выползала из коридора и обволакивала нас, ища путь в сердце каждого.

Однажды пройдя по нему, ты уже не сможешь из него выбраться. Лабиринт останется в тебе.

Не это ли случилось с моей матерью? Неужели с ней здесь произошло то страшное, что сломало ее рассудок? Что-то настолько ужасное, что отец молчал об этом лабиринте всю жизнь?

– Мне кажется, она там, – вдруг произносит Элени.

Я оборачиваюсь к ней в полной уверенности, что она каким-то образом прочла мои мысли и говорит о моей матери. Но, увидев выражение ее лица, я понимаю, что она имела в виду другое.

– Джина, – продолжает она. – Когда она в тот последний вечер уходила из библиотеки, то обещала найти доказательства, что Аргос занимается расхищением древностей. Я думаю, она пошла сюда.

– Но как она могла узнать об этом месте? – спрашивает Аника.

– Она проводила здесь каждое лето и постоянно слонялась без дела, пока я работала. Должно быть, в какой-то момент она увидела, как Аргос заходит в эту дверь. Ее последние слова ему – что она собирается показать всему миру, кто он такой. Мне кажется, она вошла сюда… – Голос Элени срывается, она всхлипывает. – И больше уже не вышла. Наверное, она здесь погибла.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, что, даже если Джина действительно спускалась в лабиринт, она не могла там остаться: я же видела, как она покидала остров. Но, встретившись взглядом с Элени, я вижу в ее глазах страстное желание узнать, что случилось с ее дочерью. Похожим желанием охвачен и Йен.

– Я должен пойти туда, – говорит он. – Я должен узнать, что увидел там мой отец.

– А мне нужно узнать, что случилось там с моей матерью, – киваю я и, обернувшись к Элени, продолжаю: – И с вашей дочерью.

Я возвращаюсь в свою комнату, чтобы надеть что-нибудь потеплее и попрочнее (а под низ – купальник на случай, если мы доберемся до грота), а Йен отправляется искать веревку и фонари. Аника идет за мной и пытается отговорить.

– Мне кажется, тебе не стоит туда идти. Ты даже не представляешь, на что ты там можешь наткнуться. Там могут быть обвалы, бездонные пропасти и… летучие мыши!

Последнее из ее предположений меня смешит.

– Я не боюсь летучих мышей.

– А надо бы! Я слышала, одна женщина в Греции оказалась запертой в пещере с этими тварями и сошла с ума. Остаток жизни она провела в монастыре.

– Аника, – твердо говорю я, – это сюжет романа Сидни Шелдона, который мы нашли на вилле пятнадцать лет назад и читали по очереди. – Я беру ее за руки, заглядываю в глаза и вижу, что она по-настоящему испугана. – Чего ты так боишься? Что «Немезида» – это Йен и он меня убьет? Или что это Билл и он в наше отсутствие убьет тебя и Элени?

– Нет, – отвечает она. – Я знаю, что это не Билл и не Йен, потому что… это я.

– Что?

Аника опускается на мою кровать, роняет голову на руки и рыдает. Я сажусь рядом