Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– Что именно? – Мне не удается сдержать любопытство, что Аргос на самом деле думал об Анике.

– Он предсказал, что она добьется большого успеха, но этот успех станет ловушкой и причиной того, что она будет писать одну и ту же книгу снова и снова, как Сизиф был обречен вечно катить в гору один и тот же камень.

«Я чувствую себя так, словно попала в западню и обречена писать одну и ту же проклятую книгу, вновь и вновь, как тот дурак со своим камнем».

– Аника считает, что Аргос был прав. Ее зацепили его слова.

– Уж это он умел, – поморщившись, говорит Йен. – Каждый раз, садясь за письменный стол, я слышу его слова, что я в конце концов стану писать штампованное чтиво, как мой отец. От Аргоса я вышел совершенно убитым. Хотелось напиться и найти тебя, но, когда я вышел на террасу, там были Элени и Джина. Видимо, Аргос повторно вызвал Джину и еще раз довел ее до слез. Я спросил, кто ее обидел, а она посмотрела на меня так, словно это сделал я. Они с Элени удалились в библиотеку – Билл и Сидней куда-то пропали, – и тут с крыши спустилась Аника. Она потащила меня вниз по лестнице на балкон Грота Муз и рассказала, что Джина обвинила Аргоса в незаконной торговле антиквариатом и что в этом замешан твой отец. Аника предложила рассказать все тебе…

– А ты ответил, что это меня убьет.

– Я понимаю, почему ты решила, что между нами отношения.

– Я начала так думать с того момента, как вы поцеловались.

Йен морщится.

– Сам не понимаю, как это случилось – честное слово, это был единственный раз! Едва зайдя в грот, мы отпрянули друг от друга. Аника даже рассмеялась и сказала: «Именно этого добивается Аргос: он хочет всех нас перессорить». Мы вернулись на террасу. Там сидел Билл и ждал, когда Сидней вернется с собеседования. Аника хотела поговорить с Джиной, но ее нигде не было. Билл сказал, что Джина куда-то убежала, возможно, поднялась на гребень. Мы пошли туда, но и там не смогли ее найти. Потом я вернулся в свою комнату и нашел твою записку, в которой ты сообщала, что больше не хочешь меня видеть. Я пошел к тебе, но ты не захотела со мной разговаривать, а утром уехала первым рейсом, не попрощавшись. Но ведь Джина была с тобой на корабле? Значит, она все-таки покинула остров.

– Да, – отвечаю я, вспоминая, как ужасно она выглядела. – Ей всю дорогу было плохо – мне показалось, из-за того, что она накануне слишком много выпила, но, видимо, она была подавлена тем, что от нее отрекся отец. Может быть, она вернулась на остров, чтобы разобраться с Аргосом, когда судно отправилось обратно, за вами. Вы видели, как оно причалило?

– Нет. Сначала мы с Аникой искали тебя, потом Аника пошла в библиотеку и закатила сцену Аргосу: потребовала объяснить, что он тебе такого наговорил, отчего ты сбежала. Потом она велела мне собираться, чтобы догнать тебя на вокзале, но Аргос приказал капитану задержаться и принять очередной груз. Если Джина и вернулась, я ее не видел.

– Может быть, она действительно села на поезд до Афин и затерялась там. Если бы мой отец вот так от меня отрекся, я была бы просто уничтожена. – Когда я, убитая горем и злая, вернулась домой из Греции, я ждала, что отец позлорадствует и скажет, что он был прав. А он вместо этого готовил мне чай и укрывал пледом, когда я засыпала на диване, и вообще обращался со мной, как с больной, пока у него не случился инсульт и не настала моя очередь за ним ухаживать.

– Аргос был совсем не похож на твоего отца, – говорит Йен, словно читая мои мысли. – Он был подонком-манипулятором. Мне кажется, он знал, что Аника подслушивает на крыше, и говорил все это, чтобы вывести ее из себя, спровоцировать. Он знал, что ей придется кому-то рассказать о том, что она услышала, и это будешь не ты, потому что ты ушла к себе.

– Аргос не мог знать, что она расскажет тебе об этом на балконе под моим окном. Но он внушил мне мысль, что меня предадут. А еще сказал, что Аника тоже добьется успеха, только без оговорки, что она будет обречена повторяться. Он добавил, что я не должна сильно расстраиваться, если она затмит меня: мол, звезды, которые ярче всех сияют, быстрее всего гаснут – по отношению к ней это был не самый лестный отзыв, но мне тогда запало в душу только то, что она – яркая звезда, а я – тусклая…

У меня перед глазами вдруг все расплывается, так что приходится остановиться и прислониться к стене.

– Что с тобой?

– Какая я была идиотка! – всхлипываю я, вторя печальному вою, раздающемуся в лабиринте. – Я позволила Аргосу настроить себя против вас. Он манипулировал мной – и всеми нами. Именно так говорил отец: Аргосу нравится играть людьми, как шахматными фигурами. И он продолжает этим заниматься! Он поймал нас, как крыс в ловушку, и водит по лабиринту…

Я оглядываюсь на лица, нарисованные на стенах: выкаченные глаза и открытые в ужасе рты.

– В этом мистическом обряде есть что-то… неправильное. Предполагается, что посвященных ведут к знанию. А эти бедные женщины похожи на скот, который ведут на бойню. Ты обратил внимание, что здесь одни женщины? Ты когда-нибудь слышал о мистическом обряде, в котором участвуют только женщины? И где здесь посвященные, которые возвращаются обратно после великого откровения? – Я провожу фонариком по стенам с обеих сторон, но все фигуры движутся только в одну сторону, вглубь скалы, и тревога в моей душе растет. – Как они возвращаются? – шепчу я, словно в страхе, что нас подслушивают. – Если это дорога в ад, то она должна быть легкой – так оно и есть. Нам не приходилось выбирать между разветвлениями, туннель шел только вперед и вниз. Но тогда что может нам помешать просто развернуться и пойти обратно?

Йен медленно поворачивается по кругу, освещая фонариком лица «посвященных»… Но посвященные ли это? Я уже не уверена. Они больше походят на…

– Это не посвященные, – вторит моим мыслям Йен. – Это жертвы. Вот почему они не возвращаются.

Он делает несколько шагов в сторону одного из изображений – женщины с удивленным выражением на лице. В этот момент воздух прорезает долгий отчаянный вопль, словно предупреждая о чем-то. Это всего лишь ветер, говорю