Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

с ней и, дождавшись, когда рыдания стихнут, протягиваю ей салфетки из коробки на ночном столике. Взяв себя в руки, она начинает говорить, глядя не на меня, а куда-то вдаль.

– Я приехала сюда две недели назад, чтобы поговорить с Аргосом.

– Ты… что? Зачем?

– Сразу после того, как он купил «Полсон Пратчетт», мой контракт с издательством был расторгнут, – смущенно говорит Аника. – Я подумала, что он, должно быть, имеет к этому какое-то отношение и при желании мог бы заставить их восстановить контракт.

– Почему ты решила, что у него может возникнуть такое желание?

– Не знаю! – всхлипывает она. – Я была в отчаянии! И Аргос, казалось, откликнулся. Сказал, что да, он будет рад, если я навещу его на острове, что он с большим интересом следит за моей карьерой… Но когда я приехала, он с большим интересом расспрашивал про вас с Йеном.

– О чем это он тебя расспрашивал?

– Ну поддерживаю ли я связь с вами, мы ведь так дружили когда-то… Продолжаете ли вы с Йеном переписываться – не в курсе ли я об этом… Читала ли я последнюю книгу про детектива Пифагора… Что ты рассказывала мне о своей матери… Он даже спрашивал, не ты ли меня подослала…

– С какой стати? С чего он это взял?

– Не знаю. Сказать по правде, мне показалось, что он… спятил. Плел что-то про фурий, которые ночью возвращаются на родной насест, про Немезиду, которая наконец-то его нашла… Даже спрашивал, не я ли та самая Немезида, что пришла отомстить, потому что… – Аника замолкает и, опустив голову, смотрит себе на руки.

– Почему?

– Потому что меня тоже изнасиловали, – говорит она, поднимая на меня глаза. – И когда я спросила его, откуда он это узнал, он ответил, что это ты ему рассказала.

– Я никогда… – начинаю я, но потом вспоминаю то финальное собеседование. Когда Аргос сказал, что в Анике что-то не так, я ответила, что ей трудно справиться с тем, что случилось с ней в колледже. – Я не говорила, что тебя изнасиловали. Я сказала только, что в колледже с тобой случилось что-то плохое, и он догадался.

«Да я понял по тому, как она от меня шарахается».

– Прости меня, Аника. Я не хотела выдавать твою тайну.

Она криво улыбается.

– Это все Аргос. Он пробуждал в нас все самое худшее. Услышав, что это ты ему про меня рассказала, я пришла в ярость – на тебя, на него, на саму себя за то, что не смогла противостоять ему. И толкнула его. Он ударился головой об угол алтаря, но умер не сразу. Напоследок еще посмеялся надо мной и проговорил…

– Что?

– Что последнее слово все равно останется за ним.

– Что он хотел этим сказать?

– Я тогда не поняла! Вернулась на виллу… я собиралась позвонить в полицию, клянусь! Но когда дошла до библиотеки, чтобы вызвать по радио яхту, меня охватил страх: как я буду объяснять греческой полиции, что я здесь делаю и что случилось с Аргосом, и как это будет выглядеть. Я подумала, не это ли он имел в виду, когда говорил, что последнее слово останется за ним. Он знал, что меня обвинят в убийстве. Поэтому я сбежала. Яхта ждала меня у причала, и я вернулась на Скиатос.

– А приглашения?

– Приглашение мне пришло через несколько дней – и не на нью-йоркский адрес, а в отель на Скиатосе, – хоть я и не говорила Аргосу, где остановилась! Возможно, он разослал их еще до того, как я приехала на остров, но мне какое-то время даже казалось… – В глазах Аники появляется ужас. – Казалось, что он, может быть, вообще не умер. Может быть, он не может умереть. Бессмертен, как греческий бог.

– Ой, Аника, – восклицаю я, вполне представляя ее состояние.

– Вернуться сюда одна я не могла. Я должна была знать, что вы с Йеном тоже приедете. Прости. Мне не следовало тащить тебя сюда.

– Да ладно… ты же не знала, что тут случится.

– Поверь, к смерти Сиднея и Оливии я не имею никакого отношения. Телефон и рацию я не разбивала и не портила лодку – наверное, Сидней сам повредил ее, когда тащил по камням.

У Аники такой несчастный вид, что я не могу не посочувствовать. Я беру ее за руку и начинаю успокаивать.

– Я тебе верю. Это могли быть несчастные случаи. И не твоя вина, что Аргос разослал приглашения и издевался над тобой. Вот сволочь! Он просто не знал, на кого напал, вот и получил по заслугам.

– Или знал, – отвечает она. Ее рука холодна как лед.

– Что ты имеешь в виду?

– С тех самых пор, как мы сюда приехали, меня не покидало жуткое ощущение, что он все это спланировал заранее – вплоть до собственной смерти – и что мы все это время играли в его игру.

Мы встречаемся с Йеном у входа в лабиринт. Он снарядился, как настоящий спелеолог: захватил два налобных фонаря, запасные батарейки, рюкзак с запасом воды и большой моток веревки. Я взяла с собой чертеж лабиринта.

– Если вы через час не вернетесь, мы пойдем за вами, – говорит Билл.

– Как мы узнаем, где их искать? – спрашивает Элени. – Там могут быть ответвления. – Она скорбно смотрит в зияющую дыру, наверное, представляя, как ее дочь уходит в этот мрак. – Человек может блуждать там вечно.

Ужасная мысль. Вой, доносящийся из туннеля, похож на крики заблудших душ. А вдруг так оно и есть?

– Вот, – говорит Аника, сжимая мою руку. Она обвязывает мне запястье шнурком, похожим на браслеты дружбы, которые мы делали во время отдыха пятнадцать лет назад: голубой глаз мати и маленькая ракушка. Поначалу мне кажется, что это просто талисман на счастье, но потом я замечаю, что к браслету привязана бечевка, моток которой Аника держит в руке.

– Нить Ариадны! – гордо произносит она понятие из античной мифологии, но тут же смущенно добавляет: – Только я не помню, почему она так называется…

– В честь того клубка ниток, который Ариадна дала Тесею, чтобы он мог найти выход из лабиринта после того, как убьет Минотавра, – объясняю я. – Впоследствии это выражение приобрело значение «путеводная нить», «средство, помогающее найти выход».

– Спасибо, профессор этимологии, – усмехается Аника, потом обнимает меня и шепчет на ухо: – Будь осторожна и помни, что я говорила.

«Мы все это время играли в его игру», – вспоминаю я ее слова. Очень страшно уходить во тьму с мыслью, что следуешь по маршруту, проложенному мертвецом. Но в этом и заключались мистические обряды