Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– Да, вот только… что еще ты помнишь о нашей последней ночи на острове?

– Ты имеешь в виду – до того, как я увидела вас с Аникой? Да как-то смутно… Мы много выпили за ужином. Аргос тогда выставил свой неприкосновенный запас.

– Вот-вот! Он называл этот напиток Artemisia absinthium, «зеленая нимфа», и намекал, что кроме традиционной полыни в нем есть что-то еще. Подозреваю, что это был наркотик.

– Я бы не удивилась, если так. Судя по ощущениям, что-то очень сильное.

Я вспоминаю, как мы в последний вечер все собрались на террасе. Аргос надел белую льняную тунику, в которой был похож на священнослужителя, мы с Аникой – бело-голубые газовые платья, купленные на Скиатосе. «Богини готовы», – произнес Аргос, когда мы вместе вышли на террасу. А потом бросил взгляд на Джину, которая была в своих обычных джинсах и худи, и что-то добавил.

– Ты помнишь, что он сказал Джине, когда мы вышли на террасу? – спрашиваю я.

– Я не обращал внимания на Джину. Я смотрел на тебя. В тот вечер ты действительно была похожа на богиню.

– Ты, наверное, перебрал «зеленой нимфы», – краснея, отвечаю я и закрываю глаза, пытаясь вызвать в памяти ту сцену. Вот Аргос поворачивается к Джине, его губы кривятся в жестокой усмешке… – «И их служанки тоже». Вот что он сказал собственной дочери. Бедная Джина. Она сдулась, как проколотый воздушный шарик. Затем Аргос пересказал историю о Сцилле, дочери царя Ниса, которая предала отца, когда в его владения вторгся царь Минос.

– Отрезала фиолетовую прядь волос, которая придавала ему силы, – добавляет Йен. – А помнишь, что Аргос говорил о женском коварстве?

– И вспомнил, что Миноса, в свою очередь, предала его дочь Ариадна: помогла Тесею убить Минотавра? Помнится, я удивилась, с какой стати он заговорил о дочерях, предающих своих отцов.

– Мне тогда показалось, что он имеет в виду тебя, – вдруг говорит Йен.

– Меня? Но я же не его…

– В переносном смысле. Ты дочь его друга, и он выделял тебя из всех нас. Я подумал, не опасается ли он предательства с твоей стороны.

– Но почему…

– Тогда я не знал, но, когда Аника рассказала о расхищении исторических ценностей, я подумал: может быть, Аргос побаивался, что ты узнаешь об этом от отца. Что он говорил тебе на собеседовании?

Первое, что мне вспоминается, – мучительное сознание, что я перепила, и боязнь ляпнуть какую-нибудь глупость. Но потом Аргос принялся меня нахваливать, и я расслабилась. «Под средиземноморским солнцем ты расцвела, как асфодель».

– Он сравнил меня с асфоделью, и, боюсь, в этом месте я хихикнула. Меня позабавило, что он выбрал именно этот цветок.

– Из-за того, что он ассоциируется с подземным миром?

– Из-за луга с асфоделями, где мы с тобой… помнишь…

– А-а, – Йен улыбается. – Думаешь, он следил за нами?

– Мне в то время он казался всевидящим богом, потому что потом он сказал… – Стараясь вспомнить в точности слова Аргоса, я вызываю в памяти его образ: белая туника, отблеск света на лысом черепе, сверкающий бронзовый нож в руке – в точности как жрец, готовящийся принести в жертву откормленного тельца. То есть меня. – Он положил руку на мою рукопись и сказал: «По тексту видно, что ты пережила потерю, связанную с болезнью матери, а этим летом, как я понял, ты испытала любовь». А потом он сказал что-то очень странное…

Я вновь мысленно возвращаюсь в тот вечер. Тысячу раз я прокручивала в памяти тот момент, когда подслушала с балкона разговор Аники и Йена, но все остальные события помнились как-то смутно – конечно, результат воздействия «неприкосновенного запаса» Аргоса. Однако я помню, что услышанное с балкона меня не слишком удивило. Я даже подумала: «Аргос был прав».

– Еще он сказал: «Ты не станешь настоящим писателем, пока не испытаешь горечь предательства, и, боюсь, этот момент может наступить раньше, чем ты думаешь. Когда это произойдет, моя дорогая, не впадай в отчаяние. Своих самых больших успехов я достиг, пережив величайшее предательство. Именно жажда мести подтолкнет тебя к созданию того великого произведения, которое, я знаю, ты вынашиваешь».

– Что за вздор!

– Ты так думаешь? А я, увидев тебя с Аникой, подумала, что он был прав. Что он это предвидел.

– Скорее подстроил, чем предвидел, – возражает Йен. За разговором, под пронзительный вой ветра, мы медленно, но верно спускаемся в каменистое подземелье; сонм нарисованных на стенах мертвецов провожает нас взглядами. Сейчас на меня смотрит жрица в вуали, ее рот округлен от удивления.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда ты вышла, ты вся так и светилась. Ты сказала нам, что хочешь пойти к себе немного поработать и что мы увидимся позже. Помнишь?

– Помню, что Оливия тогда обронила что-то вроде «Спешим на зов музы…». Немножко язвительно, как мне показалось.

– Даже очень язвительно. Когда ты ушла, Аргос позвал Анику в библиотеку на собеседование, а Оливия повернулась ко мне и сказала: «Берегитесь, молодой человек, а то станете при Майе как Зельда при Скотте»[15].

– Фу… Она, наверное, совсем напилась.

– Она прикладывалась к запасам Аргоса, как настоящий моряк. Я сидел рядом с ней, когда позвали сначала тебя, потом Анику, потом Джину. «Все молодые и прелестные созданья», – пробормотала она. А когда вызвали Джину, Оливия сказала Анике: «Я бы хотела стать мухой на стене, чтобы подслушать и понять, почему он с ней так суров». Потом она, подмигнув, отлучилась «припудрить носик». Аника посмотрела ей вслед и, убедившись, что Билл и Сидней не обращают на нас внимания – те двое весь вечер просидели поодаль, устроив этакую дружескую попойку, – приложила палец к губам, сделав мне знак молчать, и взбежала по лестнице на крышу библиотеки.

– Мы ходили туда смотреть на звезды.

– Да, и оттуда можно было подслушать, о чем говорят в библиотеке. Оливия подала ей идею послушать, что именно Аргос говорит Джине. Должно быть, что-то очень плохое, потому что Джина вышла вся заплаканная и сразу убежала на кухню.

– К Элени, – вставляю я.

– Наверное. Помню, от всех этих приходов и уходов у меня возникло ощущение, что я смотрю какой-то дешевый фарс, – возможно, к тому времени у меня самого, так сказать, начался приход. Следующим Аргос вызвал меня. Я знал, что Аника все еще подслушивает на крыше, и сначала мне было немного неловко, но потом я обрадовался, что у меня есть свидетель всего того, что Аргос мне наговорил. Между делом он и об Анике сказал такое,