Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– следовать за мертвецом в подземный мир. Должно быть, Элени пришла в голову та же мысль, потому что она протягивает руку и кладет мне в ладонь что-то холодное и металлическое. Это золотой браслет с подвеской мати.

– У нас были одинаковые браслеты, – говорит она. – Возьми мой, и если найдешь такой же, то поймешь, что это она. – Я сжимаю ее руку и кладу браслет в карман. Потом поворачиваюсь и иду вслед за Йеном в темноту.

Туннель уходит вниз на несколько метров, затем делает поворот. Здесь Йен останавливается и направляет луч фонарика на стену.

– Посмотри-ка.

Я вздрагиваю от неожиданности: луч выхватывает из мрака чье-то лицо, обращенное прямо к нам: глаза расширены от страха, рот открыт в беззвучном крике. Краска выцвела и потрескалась, изображение едва различимо, но выражение ужаса до сих пор чувствуется, причем буквально.

– Посвященная, – произносит Йен, обводя фонариком фигуру в белой накидке. – Очевидно, мы должны представить себя в числе сонма мертвых, спускающихся в подземный мир, и ощутить их страх. – Он произносит эту речь со спокойной уверенностью ученого, но по лучу фонарика, которым он обводит изображение множества охваченных ужасом лиц, я вижу, что рука у него дрожит.

– Что ж, это им удалось, – отвечаю я и оглядываюсь на выход: тусклый отсвет его брезжит, кажется, уже где-то далеко. Я слегка дергаю за шнурок, и Аника подергивает его в ответ. Йен тоже смотрит в сторону двери и хмурится.

– Мне не нравится, что Аника и Элени остались с Биллом, – произносит он тихо, словно опасается, что Билл может услышать. Не исключено, что и может; кто знает, как распространяется звук в этих туннелях?

– Если тебя беспокоит мысль, что Билл – «Немезида», кажется, я могу тебя успокоить.

– Я знаю: его не было в Греции.

– Не только. – Вряд ли Анике понравится, что я не сохранила в тайне ее историю, но Йен заслуживает того, чтобы его успокоить, поэтому я рассказываю ему все. Он смотрит на меня смущенно.

– Меня бы рассердило, что она не поступила разумно и не обратилась сразу к властям, но… если бы она это сделала, мы с тобой не приехали бы сюда и мне не представилась бы возможность объяснить тебе, что произошло пятнадцать лет назад.

– Я тоже этому рада, – улыбаюсь я в ответ. – Но не понимаю, зачем Аргос перед смертью разослал все эти приглашения. Зачем ему это понадобилось?

– Я думал об этом. Боюсь, что это из-за меня.

– Из-за тебя?

– Ты говоришь, он спрашивал, читала ли Аника последнюю книгу про Пифагора?

– Да, но…

– Дело в том, что три недели назад я отослал экземпляр последнего детектива Аргосу. Отец всегда так делал, и я не хотел, чтобы Аргос узнал про его болезнь. Аргос каждый раз присылал в ответ электронное письмо, где сообщал, что получил книгу, и поздравлял с публикацией, но на этот раз он написал: «Я думал, мы договорились забыть про лабиринт».

– Что он имел в виду?

– Тогда я не понял, но теперь думаю, что Аргоса разозлило упоминание лабиринта в книге. Я использовал отцовские записи, которые считал просто идеями для книги, но теперь вижу, что это было описание реально существующего места. Должно быть, Аргос подумал, что эта публикация – своего рода завуалированная угроза.

– Ты ответил на его письмо?

– Я не знал, что написать. Пытался поговорить на эту тему с отцом, но тот страшно разволновался. Он сказал… – Йен на некоторое время замолкает, и мне начинает казаться, что он не хочет выдавать мне какую-то тайну лабиринта, которой поделился с ним отец. Но причина его колебаний оказывается для меня совершенно неожиданной. – Он сказал: «Элизабет заблудилась в лабиринте и уже не вернулась».

– Но она же вернулась, – возражаю я дрогнувшим голосом, как будто сама не вполне в этом уверена. – Конечно, мама вернулась. Иначе меня бы на свете не было.

– Так я ему и сказал. Я решил, что он что-то путает, но отец твердил свое: «В середине лабиринта Элизабет повстречала монстра. А если повстречаешь монстра, он останется в тебе навсегда».

Глава двадцатая

– Это… – начинаю я.

– Ужасно, знаю. Прости, я не хотел тебе говорить. Если хочешь вернуться… – предлагает Йен, глядя на доносящийся от входа тусклый свет.

– Нет, – отвечаю я. – Тогда мы вернемся к исходной ситуации. Мы должны убедиться, что здесь никто не прячется. Если мама нашла здесь что-то, что свело ее с ума, я хочу знать, что это такое. Если Аргос не хотел, чтобы твой отец и мой рассказывали о лабиринте, значит, он прятал здесь что-то очень важное. Мне надоело играть в его игры. У меня такое чувство, что вся моя жизнь была основана на лжи и кто-то дергал за ниточки… – Тут я вспоминаю про бечевку на запястье и со смехом показываю ее Йену. – Я хочу знать правду, и я чувствую, что она где-то здесь.

– Ладно, – говорит он и направляет луч фонарика в глубину длинного наклонного коридора. – Если уж спускаться в ад, то вместе. И чтобы ты знала – вот что я захватил с собой. – Он достает из заднего кармана джинсов бронзовый кинжал. В свете фонариков я различаю выгравированное на лезвии слово «НЕМЕЗИДА».

– А, это ножик Аргоса для вскрытия писем. Подходящий. Помнишь, как он все время вертел его в руках во время собеседований?

– Я при этом боялся, что Аргос метнет его в меня за мою писанину. «Пиши как мужчина, – сказал он однажды, нацелив острие мне прямо в яремную вену, – или закончишь тем, что будешь стряпать пошлую беллетристику, как твой отец». По-моему, он был прав.

– А мне нравится, – отвечаю я. – Особенно последние две книги. В изгнании Пифагор стал как-то скромнее и перестал быть таким непогрешимым. Я должна была догадаться, что это ты написал. Во время чтения я прямо слышала твой голос… Кстати, в последней книге детектив узнает, что король убил свою королеву, потому что она влюбилась в его доверенного советника. Это было в набросках твоего отца?

– Кое-что было. Помимо плана лабиринта отец нарисовал треугольник. Конечно, из-за теоремы Пифагора в его книгах часто встречались треугольники, но на этом он написал три имени – короля, королевы и консула, – и я так понял, что он собирался написать о любовном треугольнике между этими персонажами. А кроме того… – продолжает Йен, искоса взглянув на меня, – я думал о нас троих – ты, я и Аника – и пытался понять, с чего ты взяла, что я изменил тебе с ней.

– Я же