Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– Ага! Я же говорила, она нас всех ненавидит. А кто еще знает, как тут все устроено? Кто, кроме нее, мог вернуться сюда и без особого труда убить Аргоса, а затем написать эти приглашения? Кто еще мог испортить лодку, которую взял Сидней? Кто еще…

– Оливия. – Аника берет со стола открытую сумку Оливии и извлекает из нее пузырек с лекарством. – Сколько таблеток вы сегодня приняли?

Оливия оборачивается и, увидев Анику, держащую в руках сумку и пузырек с таблетками, бросается на нее:

– Как ты смеешь!

Йен аккуратно встает между ними и удерживает Оливию, обняв ее за плечи. Я жду, что она будет биться и сопротивляться, но вместо этого она обмякает, веки ее часто трепещут. Йен обнимает ее покрепче и усаживает на стул.

– Что это? – спрашиваю я шепотом, глядя на пузырек с таблетками.

– Успокоительное, – отвечает Аника. – Я видела, как она выпила одну таблетку. Я ее не виню – сама чуть не попросила ее поделиться, – но по опыту знаю: если их перебрать, крыша может поехать.

– По опыту? – повторяю я за ней.

– Не спрашивай, – морщится она и поворачивается к Элени. – Вы как, в порядке?

Элени неловко кивает. Минуту назад она держалась едва ли не царственно, но теперь как-то сникла.

– Если не возражаете, я бы хотела пойти к себе. Не сомневаюсь, наш повар сможет сам приготовить вам ужин.

– Конечно, Элени, – хором произносим мы с Аникой.

Но Йен вдруг вмешивается:

– Вы не могли бы остаться еще ненадолго? Нам нужно обсудить кое-что всем вместе.

– Конечно, – говорит она, снова расправляя плечи. – Только схожу узнаю, не нужна ли помощь повару. Увидимся на террасе.

– Аника, помоги, пожалуйста, отвести Оливию в ее комнату, – просит Йен. – А ты, Майя, не могла бы принести бутылку воды с кухни?

– Конечно, – говорю я и уже поворачиваюсь, чтобы идти, и тут Йен бросает на меня взгляд и добавляет:

– Но только нераспечатанную.

Затем я иду на кухню, где вижу Элени и Билла: они о чем-то шепчутся, склонившись над кухонной стойкой, а между ними стоит открытая бутылка рецины[10]. Я их понимаю, мне и самой хочется попросить чего-нибудь выпить, но сейчас гостям на кухне, кажется, не очень рады.

– Это было какое-то безумие, Элени, – говорю я, открывая холодильник и ища нераспечатанную бутылку воды. – Надеюсь, вы понимаете, что никто больше так не думает. Оливия просто… Ну, похоже, она приняла слишком много лекарств.

– Что ты ищешь? – спрашивает Билл. – Тебе помочь?

– Воды для Оливии, да и у меня, если честно, тоже в горле пересохло.

– Вот здесь. – Билл показывает на холодильную камеру. – Но если мы будем постоянно открывать дверцу, то скоро выпустим весь холод.

– Что? – До меня постепенно доходит смысл сказанного, и я быстро закрываю холодильник. – Прошу прощения, ты не мог бы принести пару бутылок? Если не затруднит?

– Без проблем, – улыбается он, скрывается в холодильной камере и закрывает за собой дверь.

– Элени, – говорю я, делая еще одну попытку. – Мне очень жаль…

– Вы здесь ни при чем, – сухо отвечает она. – Это же не вы меня обвиняете… Хотя, я полагаю, скоро мы все вцепимся друг другу в глотки. Вы не нашли этого… эту… как вы его называли? «Немезиду»?

– Нет, – отвечаю я. – Но мы нашли… – С некоторым опозданием я вспоминаю наш уговор молчать, но если я сейчас не отвечу на вопрос Элени, то это только усилит у нее ощущение, что ей не доверяют. – Мы нашли полную пещеру древних статуй и керамики. Похоже, Аргос занимался незаконной торговлей антиквариатом.

Элени кивает и делает глоток вина.

– Вы, кажется, не удивлены.

– Аргос считал себя выше всех законов. Он получил то, что хотел, – произносит она с такой злостью, что я невольно задаюсь вопросом, чем он ее обидел.

– Мне не хотелось в это верить… Не знаю, помните ли вы, но он был другом моего отца…

– Помню, – говорит Элени. – Я была здесь в то лето, когда Аргос привез твоего отца. Твоя мать тоже здесь была.

– Да? – потрясенно переспрашиваю я. В прошлый раз она, кажется, не говорила, что была знакома с моими родителями. – Видимо, это было после того, как они познакомились в археологической школе в Афинах. Аргос пригласил их сюда, на остров, который незадолго до того унаследовал. Отец всегда говорил, что влюбился в Грецию и в мою мать одновременно… – Я замолкаю, чувствуя, что вот-вот расплачусь. Мне неловко: зачем Элени нужна еще одна неуравновешенная американка, обременяющая ее своими переживаниями? – Эти амфоры, очевидно, составляют серию, включая ту, которую мой отец собрал из осколков и которая хранится сейчас в нашем музее. Кроме того, у нас есть статуя Персефоны, судя по стилю, тоже отсюда. Наверное, отец в конце концов узнал, что она родом отсюда… хотя сначала мог и не знать… – бормочу я потерянно под отрешенным взглядом Элени. Ну почему Билл так долго там копается?

– Персефона? Надо же, какое совпадение, – наконец произносит Элени.

– Совпадение? – не понимая, откликаюсь я.

– Девушка, которую украли у родной матери, – говорит она, сделав большой глоток вина. – Ее украли во второй раз – у родной страны.

– А! – Я так ошеломлена, что не нахожу слов для ответа. К счастью, Билл наконец возвращается с водой и упаковкой гребешков.

– Севиче! – говорит он, потрясая упаковкой морепродуктов.

– Отлично. Спасибо. Воду я сейчас отнесу Оливии, а потом Йен вроде бы предлагает нам всем встретиться на террасе. Вы не против? – неловко бормочу я, выхожу из кухни, неуклюже размахивая бутылками с водой и морщась от того, как нелепо себя веду. Но ничего не могу с собой поделать. Слова Элени потрясли меня. Персефона, украденная во второй раз. Складывается впечатление, что укравший статую виноват в похищении и изнасиловании.

Глава четырнадцатая

Комната Оливии, к счастью, находится на том же этаже. Как она обиделась, когда ей намекнули, что она старовата, чтобы подниматься по лестнице! Такой же обидой были слова издателя, что ее книги вышли из моды и сама она исписалась. Как страшно, должно быть, писателю чувствовать, что его мысли никому не нужны, да и подходящих слов для них не находится! Помню, как расстраивался мой отец после инсульта, когда не мог внятно объясниться, и как он волновался – совсем как Оливия сегодня. Неудивительно, что она стала прибегать к успокоительным и относиться с подозрением ко всем окружающим.

Но когда я захожу в ее комнату, Оливия выглядит уже спокойнее. Она мирно лежит в постели, а Аника накрывает ее одеялом и взбивает подушки. Йен стоит