Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

Она лежала в моей постели, уставив широко открытые глаза в потолок, словно хотела в последний раз взглянуть на звезды, а на ночном столике рядом стоял пустой пузырек из-под таблеток…

Море и небо вдруг расплываются перед моими глазами, словно их заволокло туманом, а затем меняются местами, как будто мир перевернулся с ног на голову. Я делаю еще один шаг…

В пустоту.

Лазурно-голубой залив смотрит на меня снизу вверх, как безмятежное око бога. Оно бы даже не моргнуло, глядя, как я лечу вниз. Потом я чувствую на своей руке чью-то теплую ладонь и через секунду понимаю, что лежу на земле рядом с Аникой, а в ушах у меня звенит.

– Что тут, черт возьми, случилось? – слышу я сквозь звон в ушах, и над нами появляется лицо Йена.

– Майя сошла с тропинки, – отвечает Аника. – Я затащила ее обратно.

– Да, так все и было, – соглашаюсь я, поднимаясь с помощью Йена на ноги.

Но в тот миг, когда я ощутила руку Аники на своем плече, я бы не смогла с уверенностью сказать, тянет она меня обратно на тропу или сталкивает с нее.

Глава двенадцатая

Остаток пути до бухты мы преодолеваем без дальнейших происшествий.

Аника останавливается в одной из неглубоких пещер, окружающих скалистый берег.

– Посмотрите! – Она указывает на следы на песке. – Похоже, здесь лежала лодка, которую кто-то утащил в море.

– Видимо, это та лодка, которой воспользовался Сидней, – говорит Йен. – Ее нетрудно было повредить, просверлив несколько отверстий в корпусе.

– Или сам Сидней мог ее повредить, когда волок по камням, – Аника показывает несколько острых камней у самой воды.

– Возможно, – уступает Йен, – но зачем нашей «Немезиде» оставлять кому-то из нас возможность сбежать?

Аника пожимает плечами.

– В этих пещерах ничего нет. Остается грот. – Мы все смотрим на скалистый мыс, нависающий над бухтой. Посередине него зияет черная дыра, окруженная сверху острыми зазубренными камнями. Увидев в первый раз, Аника сравнила ее с пастью голодного зверя. – Такое ощущение, что вход стал меньше.

– Это потому, что отлив только начинается, – отвечает Йен, глядя на часы. – Я бы сказал, что у нас есть примерно час на то, чтобы сплавать туда и вернуться.

– Тогда надо поторапливаться, – резюмирует Аника, снимая шорты.

Она заходит в воду, даже не поежившись от холода, и ныряет прямо в набегающую волну.

– Бесстрашная, как всегда, – произношу я вслух, хотя говорю это скорее себе, чем Йену.

– Нет, – отвечает Йен. – На самом деле она, по-моему, все время боится и именно поэтому бросается вперед не задумываясь.

– Думаешь, это хорошо?

– Не всегда. – Йен пожимает плечами. – Думаю, это создает ей массу неприятностей. Но, может быть, таким, как мы, нужны такие, как она, чтобы как-то расшевелить.

– Побуждать к труду даже бездельников…

– Кого ты называешь бездельником? – спрашивает он с улыбкой.

– Это не я, это сказал Гесиод о богине раздора. – Я раздеваюсь до купальника и тороплюсь последовать за Аникой, пока у меня не сдали нервы. Погружаясь в холодную воду, я улыбаюсь при мысли, что Анике было бы приятно услышать, как Йен в кои-то веки не узнал одну из цитат известного античного автора.

С тех пор как мы пытались спасти Сиднея, вода нисколько не прогрелась. Стараясь не думать об утонувшем критике, я плыву брассом за Аникой, вспоминаю ее слова и чувствую, как во мне закипает гнев, лишь немного остужаемый холодной водой. Неужели я действительно использовала тот эпизод с ней и Йеном как предлог, чтобы спрятаться в свою раковину и вести безопасную, скучную жизнь, не показывая людям трещин в моем сознании? Ведь именно в этом и состоял мой самый главный страх. Впервые я поняла, что моя мама нездорова, когда мне было девять лет. Может быть, признаки были и раньше, как невидимые трещины в котле, которые видишь, только когда наливаешь в него горячую воду, но я была просто очарована своей матерью и ничего не замечала. Для меня она была волшебницей, превратившей потолок моей комнаты в ночное небо и создававшей сказки из ничего. Но потом она перестала спать и рисовала ночи напролет. Позже отец сказал, что ей от этого становилось только хуже: «Живопись пробуждала какой-то мрак на дне ее души, и он выплескивался наружу».

Я поняла, что он имел в виду, лишь приехав на Эрис, сев за стол из оливкового дерева и отдавшись зазвучавшим во мне голосам. Музам, как сказали бы древние. Мании, как называл божественный дар вдохновения Сократ. Я не знала, откуда брались эти голоса, могу сказать лишь, что во время письма мне казалось, что я выхожу за пределы себя и становлюсь кем-то другим.

Что породило боязнь уподобиться своей матери.

От одной этой мысли меня всю пробирает холодом. Нет, уверяю я себя, это не старый страх сойти с ума, это просто морская вода.

Хотя…

Когда мы приближаемся к зубастому входу в грот, меня охватывает ужас. Холодное течение несет нас в гигантскую пасть, как будто грот живой и засасывает нас в свою глотку. Вода бурлит у входа, поднимаясь все ближе к острым зубцам. Насколько я помню, внизу тоже есть острые камни. Аргос утверждал, что вход в грот был высечен в древности служителями мистического культа, намеренно придавшими ему вид гигантской голодной пасти. По его словам, попавший в грот человек испытывал такое ощущение, словно его проглотило гигантское чудовище.

Добравшись до входа, Аника ныряет под воду, чтобы не наткнуться на острые зубцы. Я пытаюсь обернуться и сказать Йену, что нам тоже нужно нырнуть, но не успеваю: коварное течение вцепляется в меня своими щупальцами и тянет в отверстую пасть. Нужно срочно нырнуть, чтобы оно не разбило меня о каменные зубы. Я быстро набираю в легкие воздуха и погружаюсь в соленую воду, держа глаза открытыми, чтобы разглядеть нижний ряд зубцов…

Но тут меня ослепляет столб света, струящегося из грота. Он, как фантастический притягивающий луч с космического корабля, парализует мои конечности. Мне остается только обмякнуть и поддаться ему. Попутно я вспоминаю, как объяснял этот свет Аргос. Под входом в грот есть еще одна подводная пещера. Проходящий через нее свет фильтруется, остается только голубая часть спектра, отчего вода в гроте окрашивается в неземной аквамариновый цвет.

«Кажется, что на тебя смотрит бог», – говорил Аргос.

«Кажется, что с тебя заживо содрали кожу и выложили твои потроха на тарелочке, – так описывала свои ощущения нырявшая сюда Аника. – Как