Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

то, как я изобразила тебя в своей книге. Я признаю, что с моей стороны это было несколько мелочно, и сожалею об этом, честно. Не только потому, что я задела ваши с Йеном чувства, но и потому, что я, похоже, испортила книгу и лишила себя возможности написать следующую. Так что я все это понимаю! – торопливо договариваю я, не давая Анике возможности высказать свое мнение о моем творческом пути. – Но почему моя работа в музее тебя так раздражает?

– Потому что ты тратишь свою жизнь впустую! – кричит она. – У тебя был такой талант – у меня такого никогда не будет! – но ты поддалась влиянию отца и замуровала себя в старом пыльном музее, как одну из его драгоценных реликвий, которые были для начала украдены! Он и Аргос украли твою жизнь точно так же, как разграбили и похитили все, что они здесь откопали!

Я смотрю на нее и молчу. Аника произнесла эту речь с той же страстной энергией, с какой всегда идет по жизни – по своей и по чужим. Про каждого встречного она знает, как ему надо жить. Только она понятия не имеет, каково это – видеть, как мать сходит с ума и что из-за этого делается с отцом. Она не представляет себе, как тяжело после этого жить. У меня нет ни времени, ни терпения объяснять, поэтому я только качаю головой.

– Даже если все это правда, – говорю я, обходя ее, – тебе-то какое дело? Не понимаю, почему тебя это волнует.

Надев под шорты и футболку купальник, я возвращаюсь в библиотеку. У самой двери я слышу голос Билла: очевидно, он показывает свой паспорт Оливии.

– Вот, пожалуйста. Как видите, я прибыл в Грецию четыре дня назад.

– Из Швейцарии, – говорит Оливия. – Как я люблю Швейцарию! Где ты был?

– В Женеве.

– О, шикарно!

– Да, я пару недель работал поваром у одного миллиардера, занимающегося технологическими стартапами, – вот, это его поместье на берегу озера, довольно симпатичное, правда?

– Великолепно. Недавно я читала что-то про Женеву… Вот только где? А, ладно, потом вспомню. Наверное, собирала материал для книги. Я уже так много написала, что все в голове не удерживается.

Проходя мимо меня по коридору, Билл закатывает глаза и шепчет высоким фальцетом:

– «Ах, я написала так много книг, что все в голове не удерживается!» По-моему, проблемы с головой у нее не из-за этого. Взгляни, что за бутылочка у нее в сумке! – Он подмигивает мне и уходит на кухню.

Когда я захожу в библиотеку, Оливия выглядит несколько растерянной. Я протягиваю ей свой паспорт, раскрытый на странице со штампом, который поставили в афинском аэропорту два дня назад.

– Спасибо, – говорит она, едва взглянув на него. У нее такое же отсутствующее выражение лица, как у моего отца, когда он пытался вспомнить какое-нибудь греческое слово или название книги. А может, она погрузилась в приятные воспоминания о Женеве. Я бросаю взгляд на стоящую рядом на столе открытую сумку и вижу тот же пузырек с таблетками, который я заметила раньше. Это его Билл имел в виду, когда говорил про «бутылочку»? Таблеток в нем поубавилось – или мне кажется? Я пытаюсь разглядеть этикетку, но ее не видно.

Я встречаюсь с Йеном и Аникой на кухне, они наполняют бутылки водой, потом мы выходим через заднюю дверь и направляемся к горной тропе. Я оглядываюсь на виллу: Билл развалился в шезлонге, а Элени убирает посуду. Оливия, видимо, еще сидит в библиотеке. Что, если она – наша «Немезида»? Я не могу не думать об этом. Оливия, конечно, обижена на всех, но больше всего – на Аргоса. Во время нашего отсутствия она вполне может покончить с Биллом и Элени. А что, если это Элени? Когда погиб Аргос, она, очевидно, была в Греции. Но зачем ей убивать Аргоса? И что она может иметь против всех остальных? В конце концов, из всех нас только она не является писателем. Чем мы могли ее обидеть?

– Ты сейчас думаешь, кто из нас «Немезида»? – интересуется Аника.

Йен идет по тропинке далеко впереди. Наверное, он сегодня устал от нас с Аникой.

– Конечно. Ничего не могу с собой поделать. Но это ужасно – когда больше никому не веришь.

Аника хватается за сердце, словно я нанесла ей смертельный удар.

– Туше, Майя. Ты жила с этим все эти годы из-за меня?

– Не надо так много о себе воображать, – отвечаю я. Хотя это правда: за все годы после того, как я увидела подругу с моим парнем на том балконе и решила, что они спят вместе, у меня больше не было близких подруг и я ни с кем не встречалась дольше нескольких месяцев. Отсутствие близких отношений я объясняла себе занятостью заботами об отце, а после его смерти – о его музее, но возможно, предательство Аники и Йена имело к этому большее отношение, чем я была готова признать. – Но вернемся к твоему первому вопросу. Первым делом я подумала на Сиднея. Возможно, это он и был. Может быть, он убил Аргоса, а затем попытался сбежать, пока никто из нас его не раскусил.

– В дырявой лодке?

Я пожимаю плечами.

– Вторым кандидатом я бы назвала Оливию.

– Почему именно ее?

– Она какая-то злая. Все время жалуется на своего издателя, которого купил Аргос: что там работает молодежь и что ее заставляют использовать режим рецензирования в текстовых редакторах.

– Пусть скажет спасибо, что у нее есть редактор, который так тщательно проверяет ее тексты. У меня такое чувство, что без этого ее книги были бы полной белибердой.

– В смысле?

– Она дважды рассказывала мне одну и ту же историю, потом искала свои очки, когда они были у нее сдвинуты на макушку, один раз назвала меня Жаклин и, похоже, приняла за свою рецензентку.

– Возможно, это стресс, – предполагаю я. – У нас у всех нервы напряжены.

– Думаю, проблемы с памятью у нее уже давно. Я нашла письмо, в котором она жалуется Аргосу, что в издательстве ее третируют, и просит вмешаться. Очевидно, он попытался, потому что к этому письму прилагался ответ редактора, где подробно описаны все трудности работы с Оливией, вплоть до того, что ее последние три книги им пришлось полностью переписывать, наняв для этого специального сотрудника.

– Это…

– Печально? – подсказывает Аника. – Да. А еще печальнее, что она приехала сюда, чтобы убедить Аргоса надавить на издателя, а он уже ничем не может ей помочь.

– Тогда так: она приехала пораньше, просила Аргоса о помощи,