Разящие огни грехов - Гера Фотич

Гордей насторожился:

– Что он имел в виду?

– Я не знаю, но мне показалось, что он что-то видел! И он из бинокля не только птичек разглядывает.

В коридоре раздался шум, и мальчики умолкли. Послышались тяжёлые шаги, потом хлопнула дверь, что-то загремело в соседней спальне, и вскоре появилась мать Гордея. Вид её был серьезный, в глазах стояла злость:

– Ты взял мешок Анатолия? – строго спросила она, посмотрев на сына.

Гордей вытащил открытый рюкзак из-под кровати.

Мать быстро подошла и рванула мешок к себе, затянула веревку, закрывая горловину:

– Это не твоё, и брать не следовало!

Гордей насупился, глядя на неё исподлобья, обиженно буркнул:

– Я только посмотреть.

– Нечего здесь смотреть! Ты меня понял?

– Понял, – прогундосил Гордей.

Мать вышла и захлопнула за собой дверь.

Фома посмотрел на своего приятеля сочувствующим взглядом. Огорчённо вздохнул.

Но Гордей неожиданно усмехнулся:

– Не дрейфь, салага! – вынул из кармана «лимонку», поднес её на ладони к ошарашенному лицу приятеля. – Главное осталось у меня!

Фома продолжал смотреть полными ужаса глазами, переводя взгляд с лица Гордея на опасный предмет в его руке и обратно.

Глава 24

Всё тайное становится явным

Несколько дней Фома ходил угрюмо, с задумчивым видом. Сосредоточенно ел, со всеми сидя за столом и ни на кого не глядя. И даже внезапно заоравший кот, в очередной раз вызвавший панику у семейства, не смог вывести мальчика из подавленного состояния.

Все стали беспокоиться – не заболел ли?

Фома продолжал отказываться ехать в полицию, и Соне казалось, что дело именно в этом. Однажды перед сном, укладывая сына спать, она села на край постели и задумчиво произнесла, точно рассуждая сама с собой:

– Даже не знаю, что и делать. Мне надо ехать в Турцию, а оттуда на семинар в Дубай. Там какой-то Владислав Бермуда выступает. Говорят – главный специалист по кросс-маркетингу, основатель этого направления в России. Давно мечтаю записаться к нему на курс.

– Хочешь смотаться, – недовольно прервал её Фома, – скатертью дорога!

– Что ты, Фомушка, – Соня запахнула большой пушистый халат, затянула его крепче пояском, – это я так просто вслух рассуждаю. Дедушку, наверно, не скоро дождёмся. А к сентябрю я за тобой вернусь, и снова поедем греться на солнышке. Будем в море купаться, загорать.

– Без него спокойней!

– Без кого? – не поняла Соня.

– Без деда, – уточнил сын, взял планшет с тумбочки, отсоединил шнур подзарядки. Взбил подушку и поставил её повыше к спинке кровати, добавил: – Можешь лететь, мне и с бабушками хорошо!

– Да? Ты не обидишься? – Соня не смогла скрыть внезапно нахлынувшей радости.

– Не обижусь. Только скажи, когда ты мне врать перестанешь? – Фома прислонился спиной к подушке, прикрылся до пояса одеялом, положил сверху айпэд.

Соня с удивлением посмотрела на сына:

– Я никогда тебя не обманывала, милый! Разве ты забыл наш уговор всё рассказывать друг другу?

– Я-то не забыл, а ты мне всё детство врала.

– Как же врала, милый мой? Ты ведь единственное моё солнышко! У меня никогда от тебя секретов не было.

– Не было? – Фома вскинул удивлённый взгляд на мать. – И сейчас нет?

Соня настороженно в ответ покрутила головой, на всякий случай смолчав.

– А что же ты по Толику на похоронах так убивалась? Его жена такой кринж словила!

– Какой кринж? – не поняла Соня.

– Это когда за кого-то стыдно! Чего ты на его гроб бросалась, рыдала как истеричка?

Глаза Сони повлажнели, она огорчённо засопела, вспоминая недавние события:

– Просто жаль человека. К тому же он был инвалид, воевал.

В глазах Фомы сверкнул презрительный лёд:

– А то, что этот педофил над Гордеем издевался и по деревне с топором пьяный бегал за его матерью, ты уже забыла? Или тебе его подарочки нравились, конфетки?

Соня умолкла, на глаза навернулись слёзы.

– Просто я знала его, когда он был нормальный.

– Когда вы с ним на парашютах прыгали и по горам лазили, с аквалангами ныряли? Ведь это ты про него мне рассказывала как о своём друге? Что же ты не рассказала, что он мой отец?

Слёзы мгновенно застыли в глазах Сони от вспыхнувшего безмерного удивления и страха. Поражённая всплывшей правдой, о которой не знали даже родители, она в ужасе уставилась на сына. Едва произнесла:

– Откуда ты знаешь?

– У Толика целый чемодан с вашими целующимися фотографиями! – презрительно бросил Фома. – И жена Толика всё узнала, раз теперь его рюкзак охраняет, как пёс цепной!

Соня глубоко вздохнула, понурила голову. Слёзы накатили с новой силой, стали капать, не переставая, пропадая в толстом ворсе халата.

– Ты понимаешь… – Она умолкла. Затем вздохнула, точно сбрасывая с себя невидимые путы. – Дедушке он очень не нравился. Говорил, что беспутный, ловелас, бродяга без цели в жизни. Мы расстались. А потом я узнала, что беременна. Что же мне было делать? Выскочила замуж за своего бывшего сокурсника Валеру Будко, думала – привыкну и полюблю. Но с ним не сложилось. А потом Анатолий снова появился, нашёл дом моего отца и женился на соседке с ребёнком, стал здесь рядом жить. Приходил постоянно, когда я на выходные из Питера приезжала, под забором стоял ожидая. Я гнала его в семью, причины разные придумывала. Говорила, что разлюбила. Он пить начал, с топором бегал за женой. Не смогла я всё это переносить, квартиру в городе продала, и уехали мы с тобой в Турцию…

Соня теребила руками полы халата, точно выискивая в них растворяющиеся слёзы.

Фома смотрел на неё и думал, что историю она рассказывает очень грустную, которая его совсем не касается, чувствовал, что ему совершенно мать не жаль. Он никогда не мог выносить её слезы, всегда старался успокоить её и пожалеть. Но в этот раз неосознанная жестокость клокотала в его сердце, требуя мать добить. Он вспомнил Толика на последней рыбалке и как тот упал за борт, бил единственной рукой по воде, стараясь удержаться на плаву, и, переполненный горьким разочарованием, не сдержался:

– Твоя ложь… эта твоя ложь… – начал он, задыхаясь от перекрывающей дыхание ненависти. – Знаешь, что она натворила – твоя ложь? Ты натворила! Ты человека убила! Своего любимого человека… Взяла и убила. А он мог бы жить…

– Да, Фомочка, да… – соглашалась Соня. Она закрыла ладонями глаза, точно собирая в них текущие слёзы. – Я во всём виновата, правильно дедушка говорил, я плохая мать… и дочь… Я не буду тебя ничего заставлять. Хочешь – не ходи в полицию. А я, наверно, уеду… мне так тяжело. Я никому здесь не нужна. Папа в тюрьме, и