Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

Саня потерял ориентиры.

Что, если он попал сюда не случайно? Вдруг это наказание? Разве могут подобные события случаться с людьми просто так, незаслуженно?

Мальчик часами лежал без сна, перебирая свои проступки.

Врал родителям. Украл деньги у бабушки. Спустил все на игровые автоматы. Двинул Барыжникову в морду. Не защитил Славку Сухаря от Барыжникова. Попал мячом в лобовуху соседской машины и удрал. Прогуливал. Градусник совал под горячую воду. Разбил градусник, разлил ртуть. Дворнягу незнакомую пнул, когда она его цапнула. Оборвал соседскую малину.

Его этическая система повисла в невесомости, утратив опоры. Макар оказался прав: Чума – не человек. Однако внутренний голос нашептывал, что Саня лишь имитировал доброту и участие, а сам пытался обмануть дурачка, перехитрить его. «Разве Чума такое заслужил? Как ты с ним, так и он с тобой».

Этими соображениями он поделился с Илюшиным.

Реакция Макара оказалась непредсказуемой: выслушав сбивчивые построения, он без раздумий залепил ему оплеуху.

– Ты что, ты что? Сдурел? – Саня схватился за щеку и попятился, кипя от возмущения.

– Стасик – психованная мразь, – процедил Илюшин. Он выглядел по-настоящему взбешенным, и Симонцеву стало не по себе. – Он тебя в подвал засадил, морду твою утюжит через день, на веревке таскает, как дворнягу, и в любую минуту может забить до смерти. Он конченый. А ты, баклан, выискиваешь ему оправдания. Потому что тебе так легче! Легче, если не полный выродок над тобой издевается, а жертва обстоятельств. Знаешь что? Стасик твой любимый не пускает нас по кругу только потому, что колесами закидывается регулярно. Иначе у тебя очко уже было бы с лунный кратер. Послушал бы я тогда, заслужил Чума что-нибудь или нет! Ах, он дебила обманул! Ах, разве дебил заслужил такое обращение? Срочно пишем в Гаагский суд!

Симонцева привела в себя не столько издевательски-яростная речь Макара, сколько оплеуха.

– Чо сразу руки-то распускать, – пробормотал он. – Мог бы сначала нормально объяснить.

Это было завуалированное признание, что досталось ему заслуженно.

К тому же лицо у него после пощечины не отвалилось, и Саня успокоился.

– Заколебался уже нормально вам объяснять, – бросил злой как черт Макар и ушел на свою койку.

* * *

Кабан дал им прозвища.

– Пузырь, Соломинка и Лапоть, – сказал он однажды утром, обведя их веселым взглядом. – Вот вы у меня кто! Мушкетеры отменяются.

Пузырем назначили Симонцева, Соломинкой – Илюшина, а Лаптем, разумеется, Гену.

– Почему я Пузырь? – спросил Саня, принимая у Кабана из рук коробку с бутербродами.

– Ну а кто еще-то? В тебя ткни – ты и лопнешь.

– Спасибо, что не тыкаете, – вежливо сказал Саня.

Кабан осклабился и похлопал его по плечу:

– Не ссы, паря. Если ты к людям с душой, то и они к тебе с душой. Такой закон жизни. Только учти, душу наизнанку выворачивать тоже не дело. Все хорошо в меру.

Симонцев понятливо покивал.

После того, что случилось на крыльце, Кабан, как ни удивительно, помягчел по отношению к нему. Как будто, чуть не изувечив Саню, братья приняли его в клан непутевых, но все же родственников. Чума даже стал его оставлять одного на уборке, спуская с поводка. Правда, наружная дверь была заперта на ключ, а ключ висел на шее у Чумы, на веревочке, словно Чума был третьеклассником с допоздна работающими родителями. Симонцев нисколько не сомневался, что если вздумает колотить в дверь, от него только фарш останется. Или, как говорил Чума, ему дадут урок.

Поэтому он улыбался и вел себя как благовоспитанный мальчик. Благодарил за доброту, за науку, за вкусный обед… За невкусный благодарил тоже, потому что Кабан был очень чувствителен к любым проявлениям неучтивости. «Вы тут живете на всем готовом… – многозначительно говорил он. – Представляете, сколько пацанов с вами охотно местами бы поменялись?» – «Может, тогда этих пацанов сюда, а нас – на волю?» – мысленно спрашивал Саня.

Но вслух только соглашался.

Иногда Кабан начинал учить их жизни. «Знаете, что в школах надо преподавать? Как начальнику задницу лизать, – внезапно говорил он. – У нас этому не учат, а зря. На первом месте был бы предмет. Только лизать надо с умом, чтобы среди своих же не прослыть сами понимаете кем… – Он подмигивал. – А вообще навык полезный».

Кем трудится Кабан, мальчишки так и не поняли. Илюшин считал, что никакого начальника у него нет, а зарабатывает он мелким криминалом. Генка возражал, что Кабан по замашкам – стопроцентный прораб. Симонцев с криминалом еще худо-бедно сталкивался, а вот мир прорабов был к нему так же близок, как мир единорогов, так что мнения на этот счет он не имел. Все трое сходились лишь в одном: по отношению к ним Кабан ощущает себя вовсе не начальством, а кем-то вроде добросердечного соседа, опекающего чужих заброшенных отпрысков.

– Макар, а Макар, – спросил Симонцев, когда Кабан и Чума ушли. – Как у него это в башке состыковывается, а? Можешь объяснить?

– Что состыковывается?

– Ну, мы тут сидим, как в тюрьме…

– Хуже! – неожиданно перебил Гена. – В тюрьме и свиданки, и посылки можно передать, и врач, и всякое такое… У меня дядька сидел.

– Ну вот, тем более. А Кабан разговаривает так, будто он нам добра навалил полную тележку.

– Пес его знает, – признался Макар. – Сначала я думал, может, он псих. А сейчас думаю – не, все хуже. Нормальный он. Артур говорил, что каждый человек себя считает хорошим. А если и признает, что он плохой, то все равно в глубине души уверен, что так обстоятельства сложились, вынудили его быть засранцем. Наверное, у Кабана тоже мозги так хитро складываются, что он для нас вроде ангела-спасителя. А может, он шутит так. Это же Кабан. У него особо не разберешь.

Они допили чай и составили чашки в коробку.

– В спальне Кабана есть радио какое-то навороченное, – помолчав, сказал Саня. – Меня уже дважды одного там оставляли.

Илюшин даже привстал.

– Опаньки! – протянул он. – А чего раньше молчал?

– Да я без понятия, как с ним обращаться.

Выяснилось, что не знает никто. Рудной мог поставить забор в одиночку или разделать свинью. Илюшин – залезть в форточку или вскрыть несложный квартирный замок. Но ни один из них не имел дела с радиоаппаратурой.

– Да чего там, ручку крутишь… А потом слушаешь и говоришь туда, – без особой уверенности предположил Генка.

Симонцев с Макаром переглянулись.

– Не, ну в целом как-то так, наверное… – согласился Илюшин. – Блин, Саня, надо попробовать!

– А говорить-то чего? – почему-то шепотом спросил Симонцев.

– Да уж сообразишь!

* * *

Случай не выпадал почти две