Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

недели. Чума, словно что-то почувствовав, не спускал с Симонцева глаз. История с крыльцом Саню многому научила: он вел себя осторожно. Отгадывал загадочки. Слушал монологи Чумы о его драгоценной мамочке, которая ему присылает подарочки, мамочка добрая, мамочка всегда позаботится о Стасике… Невозможно было представить, что у Чумы действительно есть мать. У таких не бывает матери. Ни у него, ни у Кабана. Они ничем ее не заслужили.

Иногда в нем просыпался прежний Саня, самый первый, и начинал жалобно плакать и проситься домой. «Рот закрыл, – жестко затыкал его Симонцев номер два. – Слушать мешаешь».

Слушать – это было то, чем он теперь занимался постоянно. Он слушал Чуму. Но не то, что тот говорил, а то, как он двигался. Как дышал. Как подергивал ключ на шее. Даже как портил воздух.

Особенно как портил воздух! Когда у Чумы расстраивался кишечник, он становился раздражительным и постоянно пускал в ход кулаки. Простую эту связку Симонцев уловил не сразу, но когда уловил, понял, что это может облегчить им жизнь. Он поделился с Макаром и Геной.

Поразительно, но в этот раз отличную идею подал не кто иной, как Рудной.

– Ему это… клетчатка нужна, – со знанием дела сказал он. – Он хлеб постоянно жрет, вот его и пучит.

– И где мы тебе эту клетчатку надыбаем? – осведомился Макар.

– Чо-нить соображу, – с поразившим обоих апломбом заверил Рудной.

И ведь действительно сообразил. Ни Макару, ни Симонцеву не пришла бы в голову подобная идея. Рудной на своих дежурствах принялся пердеть. Делал он это со вкусом и от души. Однажды в подвале Гена изобразил Макару и Сане, на что похожи его выступления во время уборки. «Брамс, елы-палы», – только и выдавил изнемогавший от хохота Илюшин, зажимая нос.

Чума бесился и грозил страшными карами, но Гена заверил, что от него тут ничего не зависит. «Пищеварение у меня такое! Свекла нужна! Стасик, ты любишь свеклу?» Песню о пользе и сладком вкусе корнеплодов подхватили Саня с Макаром, и в конце концов коллективное давление сделало свое дело: в рационе Чумы появился салат из отварной свеклы.

Варили ее, естественно, мальчики. Кабан снизошел до просьб и нашел им рецепт. Теперь раз в три дня на плите булькала полная кастрюля, из которой торчали багровые хвосты. Отмывать ее потом было трудно, но, как сказал Макар, лучше возиться с грязной кастрюлей, чем с дыркой от зуба. В последнее время Чума стал щедр на зуботычины.

Двумя неделями раньше Саня возликовал бы: они нашли очередную кнопку управления Чумой. Но теперь надежды и восторженности в нем поубавилось.

Он по-прежнему изучал своего мучителя. Понемногу в нем укрепилась мысль, что Чума и Кабан – не люди, они только притворяются людьми.

Это все объясняло. И абсурдные нравоучительные речи Кабана, которые он толкал с таким видом, словно они сидели не в цементном подвале, а на трибунах футбольного поля, под солнышком, размякшие от жары. И затягивающее безумие Чумы. Саня заметил, что после монологов идиота в его собственной голове творится непорядок. Он начинал видеть яркие, перетекающие друг в друга картинки, абстрактные, но обладающие внутренним зашифрованным сюжетом. Например, солнце, то расширяющееся, то сжимающееся, в окружении разноцветных сияющих кругов, означало войну. Объяснить это логически он не мог. Эти картинки провоцировались монологами Чумы, как если бы тот запускал свое инопланетянское щупальце прямо в голову Симонцеву. Иногда Сане чудилось, будто стены камеры сдвигаются, так что не остается воздуха. Илюшин объяснял, что внутри есть вентиляция, и даже показывал отверстие, затянутое сеткой. Это не помогало.

«Пришельцы, – колотилось у Симонцева в голове. – Твари. Чужие. Слизь вонючая».

Он собирался рассказать Генке и Макару о своем открытии. Но тут произошло вот что: Чума, чистивший отварную свеклу, ткнул ножом себе в мякоть большого пальца и завыл, как пожарная сирена. «У Стасика бо-бо!» – надрывался он. С Саней случилось необъяснимое. Вместо того чтобы злорадствовать, он ужаснулся. Потащил Чуму промывать рану, замотал ему руку чистым полотенцем, потом искал пластырь и все это время бормотал утешительно, словно успокаивая ребенка, что сейчас все пройдет, у таракана боли, у Стасика не боли, а ножик плохой, фу, гадкий ножик, уберем его с глаз долой, видишь, Стасик, ножика больше нет, ну не реви, до свадьбы заживет… Он суетился над уродом и искренне, от всей души, жалел. Несчастный зареванный Чума из омерзительной инопланетной твари превратился в перепуганного малыша, запертого, как в скафандре, в огромном теле.

– Знаешь, что надо? Молока с медом! – Саня без спросу сунулся в холодильник, что было строжайше запрещено. – О, молоко. А мед есть, Стасик? Мед – он целебный!

В кастрюльке на плите молоко быстро затянулось морщинистой пенкой, словно экстренно состарившись. Саня с важностью алхимика утопил в нем кусочек сливочного масла и плюхнул ложку меда. Чума выпил сладкое молоко, опасливо пробуя губами край чашки, и вдруг сомлел. Он клевал носом, пока удивленный Саня не уложил его на диван, где Чума мгновенно раскинулся и захрапел.

Несколько минут мальчик недоверчиво изучал его. Чума хитрый. Все это может быть одним большим притворством.

Но урод и правда спал.

Саня подкрался к входной двери, подергал ее. Проверил решетки на окнах. Пытался пошариться на кухне, но ящики были заперты. Кабан выделил мальчикам лишь две хилые овощечистки и маленькие ножи – с таким же коротышом Саня ходил за грибами.

Все было как-то бессмысленно. Он прикинул, не утащить ли что-нибудь в их нору, хоть газету почитать… Но вовремя сообразил, что ее найдут при еженедельном шмоне.

Одна его часть требовала действий, поиска спасения, раз выпал такой шанс. Вторая была полностью дезориентирована случившимся. Почему он пожалел Чуму? Отчего, когда тот завыл, сам едва не разрыдался? Зачем стал греть ему молоко, как грела Сане бабушка, когда тот заболевал?

Его могло подвести тело. Но как его могла подвести ненависть? Да он жил на этом топливе! Засыпал с ней и просыпался. Почему она исчезла?

Он перевел взгляд на спящего. Чума по-прежнему был ему отвратителен.

Тогда что с ним такое произошло полчаса назад?

«Хорош киснуть, – приказал он себе. – Соберись давай, тряпка. Найди что-нибудь. Другой вход в подвал поищи, Макар же рассказывал, что…»

– Э-э-э! Ты чего там, зачем сидишь? Плохое думаешь? – Чума поднял голову и недовольно смотрел на мальчика.

– Вовсе не плохое, Стасик. Просто жду, когда ты проснешься.

– Врешь ты все. С врунами знаешь что делают?

Но дальше этого не пошло. Они закончили приготовления к ужину, накормили вернувшегося Кабана, и Чума отвел мальчика в подвал. Саня все прикидывал, как