Дневник убитой женщины - Николай Иванович Леонов

— Твари, какие же они твари! Я знаю, это она, это Женька. Она убила мать. Потому что она такая же, как мать, и хотела стать главной, распоряжаться всем. Избавиться от всех и остаться одна. Она подставила меня, она! Мать мертва, а я попаду в тюрьму и сдохну там. Это все она сделала!

Олег наклонил голову и застучал кулаками по земле:

— Я не могу больше так! Ненавижу ее! Себя! За то, что я такой слабый! Ничего не могу сделать! Тряпка! Сдохни, чертова тряпка! Все равно все хотят одного — чтобы я сел в тюрьму и сдох там. Чтобы я не мешался.

Полковник Гуров попытался остановить его истерику:

— Подожди, я не хочу засадить тебя в тюрьму. Мне важно выяснить правду о смерти твоей матери. Если ты что-то знаешь…

Вдруг парень, утонувший в собственном отчаянье, взвизгнул:

— Правду?! Это и есть правда! Я — позор этой семьи! Я — грязь, которую все хотят смыть!

И в этот миг с ним что-то произошло. Взгляд, до этого безумный и расфокусированный, вдруг стал острым, ясным и страшным в своем решении. Он сжался как пружина, потом вскочил и ринулся к дороге.

— Я всем мешаю! — Это был уже не крик, а какой-то предсмертный вопль.

Гуров инстинктивно бросился следом за Костиным. Олег уже переваливался через ограждение, а дорога вибрировала от нарастающего гула двигателя большегруза.

Темноту разорвал свет фар, огромная машина всколыхнула воздух. Лев успел ухватить рукав куртки, но Костин вдруг вывернул руку и выскочил из нее. Его тощая фигура застыла на секунду в свете фар огромной фуры, которая неслась прямо на парня и уже не могла остановить свое движение.

Взвыл автомобильный клаксон, раздался глухой удар человеческого тела об огромную металлическую морду и скрежет тормозов. Олег отлетел на обочину как тряпичная кукла. Лев кинулся к нему, осторожно коснулся плеча:

— Олег!

Кровь заливала лицо парня.

— Это она… все она сделала… — прохрипел он и закашлялся, выдувая алые пузыри на губах. Потом дернулся в судороге и затих навсегда.

Гуров попытался найти пульс на его запястье — ничего. Полковник застыл на месте, все еще сжимая в руках куртку, из которой быстро уходило тепло ее владельца. Потом начал набирать телефон скорой помощи.

Раздался топот, и перепуганный водитель закричал:

— Вот же черт! Псих! Он же сам кинулся! Мужик, ты видел, видел, что он сам? — Водитель замолчал на секунду и каким-то придушенным голосом переспросил: — Мертвый?

Сыщик лишь замотал головой: мол, не знаю. Хотя ответ он знал, но не хотел говорить вслух, будто признавая: смерть обогнала его снова и забрала еще одну жертву. Или это и был преступник?.. Он все еще не был уверен.

Приезд скорой и заполнение вороха документов заняли много времени. К своей машине опер возвращался уже далеко за полночь и на ходу решил проверить вызовы на телефоне. Больше десяти непринятых звонков от Шишкина! Бедный парень устал уже его ждать.

Гуров набрал номер молодого лейтенанта:

— Роман, извини, тут непредвиденные обстоятельства появились.

— Да я еще тут торчу. — Голос у Шишкина был такой, что казалось, он сейчас заплачет. — Тут такое произошло! Просто жесть! Новое нападение, правда, теперь преступник выдал себя! Вы когда приедете?

— Да минут через десять. Ты вот что, возьми ключ от моего номера и подожди там. Я разрешаю. Да и разговаривать там будет удобнее. Чайник, заварку — бери все, что понадобится.

Ответом ему был вздох облегчения. Видимо, Шишкин совсем измучился за время долгих часов ожидания в чужих кабинетах и креслах.

У опера было совсем немного времени по дороге в санаторий, чтобы обдумать то, что произошло в лесу. Почему Олег Костин решился на такой страшный шаг? Только из-за длительного возлияния? Так бывает регулярно с теми, кто увлечен алкоголем: они теряют смысл жизни. Но это был не просто пьяный порыв. Нет, его поступок был как-то связан со смертью матери. В истерике он говорил о семейных тайнах — измене матери и связанных с этим многолетних скандалах. И о ненависти между всеми членами семьи Костиных: Олег ненавидел мать, она обвиняла его в смерти мужа и раскрытии своей тайны; такие же отношения были и у сестры с братом. И кто же из них не выдержал и нанес смертельный удар? Олег Костин сам убил мать, а потом в приступе вины покончил с собой?

Или это сделала Евгения Костина и подставила брата? Олег так и не дал четкого ответа, все его слова — лишь отчаянный крик о помощи. От чего он спасался, бросаясь под колеса грузовика? От собственной неспокойной совести или от предательства сестры и возможности оказаться в тюрьме по ложному обвинению? Непонятно.

Снова мало фактов, но много подозреваемых и мотивов. Картинка, что начала складываться в голове Льва Гурова за сегодняшний день, рассыпалась. В сплетнях, уликах и доказательствах появились новые элементы. И пока что они никуда не вписывались, лишь вносили хаос в размеренную, идеальную жизнь санатория.

Когда сыщик вернулся в санаторий, здание уже выглядело спящим. Ни в одном из окон не было света, лишь небольшой пятачок парковки освещался тусклым светом фонаря. Остальная территория уже погрузилась в темноту.

Стеклянные двери, слегка подсвеченные изнутри неярким ночником, выделялись на фоне фасада. Видимо, дежурная администраторша, закончив все дела на сегодня, ушла спать в свою каморку и заперла центральную дверь.

Лев сделал один шаг, как его почти сбила с ног стремительная Кукла. Она беззвучно вылетела из кустов и заплясала в нетерпеливом танце вокруг опера. Ее мокрый нос тыкался в его ладонь в немой просьбе о ласке. Гуров потрепал собаку по шее и за ухом, а потом вполголоса приказал:

— Идем искать вход, которого нет.

И вместе со своей напарницей пошел по дорожке, которая смыкалась кольцом вокруг основного корпуса санатория. Сделав круг, он убедился, что света точно нет ни в одном номере. Потом нашел на первом этаже окна комнаты, где была убита Костина, и шагнул через клумбу на бетонную ступеньку у стены здания. Собака одним прыжком оказалась рядом. Лев попробовал поддеть створку окна, но пластиковые края плотно примыкали к раме. Он надавил плечом, потом попытался вскарабкаться на карниз, но даже его тренированные руки и ноги скользили по гладким отвесным поверхностям — оперу удалось лишь несколько секунд провисеть на руках. Слишком высоко! В кабинет Зуревич, где был балкончик и ограда, за которую можно было уцепиться, залезть было легко. Но вот окно номера без балкона, хоть и находилось на той же высоте, оказалось