Тени над Ялтой - Валерий Георгиевич Шарапов

— Знаю, товарищ полковник.

— Знаешь? — Пинчук остановился, впился взглядом в Никитина. — Тогда объясни мне, как человек с семилетним стажем мог поднять тревогу из-за обычных фабричных платьев?

Никитин нервно сглотнул.

— Товарищ полковник, прошу выслушать меня. Дайте мне последний шанс. Я точно знаю, где производят нелегальную продукцию. Надо накрыть цех при арматурном заводе в Венюково. Прошу выделить два десятка сотрудников с оружием.

Пинчук уставился на него.

— Ты в своем уме, майор! Два десятка? У меня половина личного состава брошена на обеспечение матчей ЦДКА и «Динамо». А другая половина…

Он понизил голос до шепота, наклонился ближе.

— Ты не в курсе, что ли, «Ленинградского дела»? Очень много людей задействовано для обеспечения особых мероприятий. Иди, Никитин, нет у меня людей. И вообще, ты вроде в отпуске? Марш отдыхать!

— Тогда хотя бы оружие, товарищ полковник, — взмолился Никитин. — Два десятка стволов. А людей я сам найду.

— Ты совсем рехнулся? — Пинчук покачал головой. — Я что, частная лавка? Раздавать направо и налево табельное оружие?

Он помолчал, походил по кабинету. Потом остановился у окна, спиной к Никитину.

— Знаешь что… — сказал он негромко. — Поставлю дежурным по отделению Кочкина. Вот пусть он тебе оружие и выдает. На свой страх и риск. Но только я этого не говорил. Понял?

— Понял, товарищ полковник.

— Все. Свободен.

Никитин вышел из кабинета словно убитый. В коридоре прислонился к стене, закрыл глаза. Пан или пропал. Он уже чувствовал добычу. Она уже почти была в его руках. Еще один шаг — и все карты будут раскрыты. Но этого шага ему не дают сделать.

Система работала против него. Бюрократия, осторожность, нежелание рисковать. А преступники тем временем продолжали свои темные дела.

Никитин двинул кулаком по стене. Хорошо. Если система против него, он будет действовать вне системы.

И он пойдет ва-банк.

Глава 51

Кочкин выслушал план Никитина еще раз — не потому, что не понял с первого, а потому, что мозг упрямо искал лазейку: вдруг ослышался, вдруг где-то в середине спрятано обычное служебное «в пределах инструкции», вдруг все это — только проба, проверка на готовность, на выдержку. Но план начальника был приказом к безумным поступкам. Он стоял, как столб на пустой дороге: не обойдешь, не сдвинешь.

У Ивана дрогнули губы. Глаза стали круглее — не от удивления даже, а от того, как внезапно слова превратили знакомого человека в незнакомого. Никитин по-прежнему сидел спокойно, как на скучном совещании, только в этом спокойствии было что-то угрожающее: не холод, а решимость, безумие, дерзость. Ненормальность.

Кочкин попробовал улыбнуться.

— Аркадий Петрович… — начал он и сам услышал, как фальшиво прозвучал его голос. — У нас что, новый порядок по линии МВД? «Сам себе начальник, сам себе трибунал»?

Шутка сразу завалилась куда-то за шкаф. Даже воздух кабинета не подхватил ее — тяжелый, прокуренный, утренний, с привкусом сырости, которую Москва держала в стенах с первого дня осенних ливней. Кочкин сглотнул и больше не пытался шутить.

— Это… чистое самоубийство, — сказал он прямо, как привык говорить на фронте в критические минуты, когда молчание приравнивалось к предательству. — Нас обоих поднимут на вилы. По десять лет — это если повезет. Строгого режима. И без разговоров.

Он сказал «нас обоих». Потому что никогда не делил ответственность, если работал в паре с Никитиным. Одно дело — одна ответственность. И все, что когда-то было между ними — окопы, вылазки, смертельный огонь, ломтик хлеба на ладони, слово «держись» вместо молитвы, — все это теперь не позволяло Кочкину просто отступить и сказать: «Как прикажете, товарищ майор, это ваше решение».

Никитин поднял на него глаза. В них не было ни восторга, ни благодарности. Было то самое выражение, которое Кочкин видел уже не раз, когда Никитин принимал решение идти под пули; спорить с ним еще было можно, но переубедить его в этом споре — уже было нельзя.

— Понимаю, — ответил Никитин негромко. — Потому и повторяю по пунктам, чтобы не осталось вопросов.

Кочкин выдохнул. Сколько раз он выполнял трудные задания по приказу и знал, насколько легче было держаться за бумагу, за подпись, за печать. А тут бумаги не было. Только живой человек напротив — начальник, друг, фронтовой товарищ. И от этого душа наполнялась какой-то обреченной пустотой, отчего становилась легкой, почти парящей, свободной до головокружения.

Никитин подвел итог — негромко, как-то буднично, словно речь шла о культпоходе на футбольный матч.

— Итак. Завтра в четыре утра ты, как дежурный, открываешь оружейную комнату. В четыре десять к тебе по одному подходят мои бойцы. Каждому вручаешь пистолет и полный боекомплект. Не позже двенадцати ноль-ноль все оружие мы тебе возвращаем.

Кочкин слушал, и ему казалось, что каждое слово Никитина врезается в виски. Он хотел перебить, хотел закричать: «Ну ты же понимаешь!» Но что толку кричать человеку, который все понимает, но все равно идет.

— Недостаток патронов спишем на проведение учебных стрельб в подшефном доме престарелых, — продолжал Никитин.

— Аркадий Петрович, — едва слышно произнес Кочкин. — Я уже перестаю понимать, когда вы шутите, а когда — серьезно…

Дом престарелых… там жили старики, у которых война давно уже не гремела в ушах, но все еще жила в их глазах; старики, которых он сам однажды поздравлял с праздником, привозил им яблоки, говорил казенные слова и старался не смотреть на них слишком долго, чтобы не увидеть себя через сорок лет. И теперь их имена становились выдуманным прикрытием.

Он ощутил, как внутри что-то сопротивляется — не разум, разум уже все понял; сопротивлялось то, что в нем осталось человеком и не хотело становиться винтиком.

— Аркадий Петрович, — Кочкин снова попытался вернуть ситуацию в реальность. — Я-то пистолеты выдам… Но… Но как я потом жить буду, если…

Никитин не дал ему досказать. Он до конца был честен и прямолинеен.

— Если к концу дня я не появлюсь и оружие не верну, — сказал он, — то звонишь Пинчуку и докладываешь, что я силой и угрозами похитил стволы из оружейной комнаты и убыл в неизвестном направлении.

Кочкин побледнел. Внутри поднялась волна — обида, боль, ярость и какая-то отчаянная благодарность одновременно. Вот, значит, как! Не просто риск — еще и заранее подложенная подушка, снимающая вину. И кому подложенная? Ему.

— То есть… вы хотите сказать, чтобы я вас сдал, если вы… — выговорил он, и голос его сорвался на хрип. — Ну, в общем… В общем, я сам буду решать, что и как докладывать Пинчуку.

Никитин махнул рукой.

— Что-то мы все время