Тени над Ялтой - Валерий Георгиевич Шарапов

— Эрик Вячеславович? Рад вас видеть! — сказал профессор.

Платаний поднялся, пожал руку — чуть дольше, чем нужно.

А потом профессор перевел взгляд на Никитина.

Удивление мелькнуло в его глазах и тут же спряталось, как монета в карман. Он протянул руку — холодно, сдержанно, будто соблюдал правила приличия, не более.

— Аркадий Петрович… — произнес он, и в интонации слышалось: «Зачем, откуда вы здесь?»

Никитин не стал разыгрывать спектакль. Он руки не подал, просто кивнул, как врач, который принимал тяжелобольного пациента.

— Проходите, — сказал он. — Садитесь.

Они сели. Варя устроила Машеньку рядом, подвинула ей стакан с водой, улыбнулась дочке так, как умеют улыбаться только матери, чтобы ребенок не почувствовал чужого холода. Никитин откупорил шампанское. Пробка хлопнула негромко. Пена поднялась, но тотчас осела.

Он разлил по бокалам, поднял свой.

— Что ж… — сказал он и задержал взгляд на профессоре. — Начнем последнее действо нашего марлезонского балета.

Профессор скривил губы:

— Любопытно. Вы, вижу, в хорошем настроении.

— Капитан Платаний, — произнес Никитин. — Представляю вам организатора подпольной цеховой империи господина Барона.

Платаний резко вскинул голову.

— Барона?! — переспросил он, пребывая в некотором замешательстве. — Профессор Вергелес — это Барон?

— Именно он, — подтвердил Никитин. — Профессор, которого хорошо знают в московском университете. Но которого никто не знает в подвальных цехах.

Профессор, по-прежнему держа в руке бокал шампанского, усмехнулся, но улыбка вышла натянутой.

— Вы, Аркадий Петрович, склонны к эффектам. Барон… Да, это немного смешно.

Варя медленно повернулась к профессору; ее взгляд был внимательным, как у человека, который давно все понял и не собирается кого-либо убеждать.

— Смешно, — сказала она негромко, — когда люди играют словами и никого не калечат. А вы, профессор, распоряжаетесь чужими жизнями так легко, будто переставляете шахматные фигуры. Тут уже не до смеха.

Профессор посмотрел на Варю строго, как учитель, намеревающийся поставить ученика на место, но не решился что-либо ей сказать.

Никитин говорил спокойно, словно зачитывал приговор в суде:

— Созданная вами цеховая империя осуществляла незаконный пошив женской одежды в особо крупном размере. Ежемесячный объем — от пятнадцати до двадцати пяти тысяч единиц. Реализация — на восемьсот тысяч рублей в месяц.

Платаний присвистнул негромко:

— Вот это размах…

Профессор поставил бокал на стол.

— Фантазии следователя, — коротко резюмировал он.

Никитин продолжил:

— Общий незаконный оборот — более двадцати пяти миллионов рублей за три года. Сорок подчиненных. Шесть подпольных цехов — Москва, Подмосковье, Горький, Иваново.

— Врете, — сказал профессор уже жестче. — Это бред.

— Материалы закупались контрабандно, — Никитин не повышал голоса. — Польша, ГДР. Маршруты — через Белоруссию. Ткани, нити, фурнитура. Золотистые ярлычки — помните? Они хорошо смотрятся на свету. Особенно под лампами в подвале.

Ресницы профессора едва дрогнули — чуть-чуть, на мгновение. Но это мгновение было важнее всех его слов.

— Продукция расходилась через розницу, — продолжал Никитин. — Рынки Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова. Выручка — наличными. Курьерами доставлялась в Москву. Деньги шли на развитие новых фабрик, на оплату персонала. И — на подкуп государственных и партийных чиновников, милиции, ОБХСС…

Платаний нахмурился:

— Вы рассказываете чудовищные вещи, Аркадий Петрович. Это все доказано?

Никитин мельком взглянул на него.

— Все материалы следствия находятся в Москве, у замначальника главного управления милиции полковника Пинчука, — сказал он тихо. — Он бумаги любит больше, чем море.

Никитин поднял бокал, сделал глоток.

— Дальше. Вы поручили своему человеку ликвидировать Микитовича. Он хотел порвать с вами и уйти в Грузию. Второй жертвой стал Стеклов — случайный свидетель. Третьим — конкурент Леван. Но на этом Вергелес не собирался останавливаться.

Платаний напрягся:

— Кто же следующий?

Никитин медленно перевел взгляд на Варю, на Машеньку, на профессора.

— Потом — моя жена. Моя дочь. И, конечно, я…

В этот миг даже шум волн, доносящийся с набережной, затих. Варя инстинктивно взяла Машеньку за руку; лицо ее осталось спокойным, только в глазах блеснул страх.

Никитин продолжал, уже без детальных перечислений — как человек, который устал удивляться человеческим подлостям и перечислять их:

— Вергелес отправил двух рецидивистов в брянскую деревню. Он думал, что я там у матери. Убийц задержали там же. Они уже дали показания.

Профессор рассмеялся напряженно, быстро.

— Вы глубоко заблуждаетесь. Меня хорошо знают в МГУ. И не вам меня…

Он не договорил.

Платаний поднялся, словно собирался расплатиться за кофе. И четким движением защелкнул наручники на руках профессора.

Щелчок прозвучал громче, чем музыка, доносящаяся из граммофона.

Профессор побледнел.

— Вы… вы понимаете, что делаете? — сказал он уже без улыбки. — Вы просто не знаете, какие люди…

— Да, нам еще предстоит узнать, какие люди прикрывали ваши преступления, — перебил его Никитин. — А вот вы точно еще не понимаете главного.

Он чуть наклонился вперед, ближе к лицу профессора.

— Показания рабочих, водителей, продавцов, спекулянтов, директоров комиссионок, протоколы осмотров цехов и складов… Все это уже подшито и ждет вас в Москве на оглашении приговора.

Платаний со сдержанным восторгом посмотрел на Никитина.

— Ну что, Аркадий Петрович… — он протянул руку. — Поздравляю. Это и вправду дело века. Может, отметим?

Никитин посмотрел на протянутую ладонь следователя и не шелохнулся. Лишь медленно отрицательно покачал головой.

— Нет, Платаний, — сказал он устало. — Не хочу я с тобой ничего отмечать.

Платаний застыл, будто не понял.

— Обиделся, что ли? Такая у нас с тобой работа, ничего не поделаешь…

— Я хочу одного: чтобы мы с тобой никогда больше не встретились, — произнес Никитин без злобы. — Иди за своим орденом. За своей новой звездой.

Он поднял глаза к темнеющему небу, где первая яркая точка уже проявилась над черной линией моря.

— А мои звезды в небе. И в воде…

Платаний опустил руку, сжал губы, проглатывая обиду, и коротко кивнул своим людям у бара.

Профессора подняли. Он все еще пытался держаться с достоинством, но силы явно оставили его.

— Да, профессор, чуть не забыл! — воскликнул Никитин, сунул руку в нагрудный карман и извлек оттуда потрепанную книжку Гоголя. — Возьмите, почитайте в камере…

Никитин встал, взял дочь за ручку.

— Пойдем, — сказал он тихо. — У нас осталось всего два дня отпуска. Позволь мне хоть раз окунуться в ночное море.

Варя посмотрела на мужа долго, будто изучала его лицо заново.

— Пойдем, Аркаша, — сказала она. — Только Машеньку крепко держи. Она у нас важнее всех твоих дел.

Они пошли к воде. Набережная, ярко освещенная фонарями, жила своей жизнью, но для Никитина в этот момент существовало только море — темное, сильное, огромное. И над ним — первые звезды.

— Папка, папка! — звонко и радостно воскликнула Машенька, ускорила шаги и попыталась потянуть отца за собой.

Варя наклонилась к