Алатырь Евы - Янина Олеговна Корбут

– С тобой я готова отпустить Максима на край света, – заалела щеками Элла, и я не к месту подумала, что она без ума от Виктора. А значит, мои шансы убедить ее, что я нуждаюсь в помощи, ничтожны. И все-таки бумажка, скрытая под резинкой для волос, давала проблеск надежды.

Думаю, до этого я слишком часто теребила хвост, проверяя, все ли в порядке с резинкой, и в какой-то момент привлекла внимание Виктора. Элла как раз пошла за кофе, Максим вышел на балкон, а муж одним ловким движением стащил резинку с моих волос.

– Что ты делаешь? – испуганно спросила я.

– Люблю, когда у тебя распущены волосы, – ухмыляясь кончиками губ, заявил Виктор. К тому времени моя бумажка уже была обнаружена. Он пробежал глазами написанное, нахмурился и быстро засунул бумажку в карман джинсов.

– Чего такие серьезные? – вернулась Элла с кофейником. – Думаю, в кофе нужно срочно налить хорошую порцию коньяка. Максим, хватит курить, доставай то, что тебе подарили коллеги на день медика.

Максим не заставил себя просить дважды, и, пока он разливал коньяк по рюмочкам, Виктор лениво протянул:

– Представляешь, Элла, моя жена хотела пожаловаться тебе, что я держу ее в плену.

– Да! Именно! – выпалила я, еще не понимая, к чему он клонит, но осознавая, что мой поезд уходит. – Это правда!

Максим густо хохотнул, опрокидывая в себя коньяк. Элла на секунду замерла, округлив глаза, но, взглянув на расхохотавшегося Виктора, тоже засмеялась. И погладила меня по руке.

– Ох, милая, боюсь, мы все понимаем это только после замужества. Я тоже каждый день твержу Максиму, что он тиран.

– Но…

– Да, да, Ева! – перебила меня Элла. – Заставлять женщину каждый день готовить на троих мужчин – это же мрак! Еще хорошо, что дети сейчас у мамы на каникулах. А стирка? А уборка? Нет, мы определенно рабыни! Надо требовать, чтобы наши условия труда были пересмотрены.

Виктор, чуть виновато покивав, заметил:

– Согласен, вам приходится нелегко, но мы стараемся обеспечивать быт всем необходимым. Я каждый раз напоминаю Еве, что если она сейчас чувствует себя рабыней, то что будет, когда мы заберем Зою? Ведь жизнь с больным человеком – это как повесить на себя ребенка. Только дети вырастают и становятся самостоятельными, а в данном случае…

– Она, бедняжка, до сих пор в больнице? – сочувственно спросила Элла, и мне показалось, что в ее глазах я заметила укор.

– Да, там за ней смотрят круглые сутки. Питание, лечение. Дома все это ляжет на плечи Евы, и я не уверен, сможет ли она одна, без матери…

– Смогу! Не надо выставлять меня белоручкой, – попалась я на удочку Виктора. Он ловко увел разговор в сторону, я поддержала, и теперь все выглядело как милая шутка о муже-тюремщике, который заставляет молодую жену-неженку варить борщи и стирать носки.

Когда мы вернулись домой – я в слезах, а муж в ярости, – наступила новая фаза наказаний. Погреб.

Сначала он сильно сдавил мне горло, когда заставлял идти за ним. Крепко обхватив за талию, без труда поволок меня, хоть я и молотила кулаками, пыталась отбиваться.

За домом возвышался холмик – это и был погреб деда, в котором я до этого не бывала. На нем висел замок, а сам погреб выглядел древним и непригодным для хранения овощей. Лично мне всегда казалось, что он вот-вот обвалится, но внутри до этого я не была.

Виктор быстро открыл замок, распахнул старую дверь со следами плесени, и я ахнула, увидев за ней уходящую вниз каменную лестницу. Все перед глазами поплыло. Там, внизу, он сделает со мной то, что задумал. Может, даже убьет. Я представила свой окровавленный труп, который обгладывают крысы. Ко мне вернулся голос, и я опять закричала, несмотря на боль в горле.

Муж толкнул меня, и я задела щекой шершавую стену. Большая часть штукатурки на ней осыпалась, обнажив кирпичную кладку. Потом Виктор снова схватил меня за горло, сжал сильнее и заставил спуститься на пару ступенек.

Я упала, ударившись копчиком, на ступеньку и ухватилась за стену, чтобы не полететь вниз. Дверь позади захлопнулась, заставив меня всхлипнуть. Вот и все. В двадцать первом веке я, столичная журналистка, язвительная, обожавшая книги Кастанеды, коктейль Апероль Шприц и тонкие ментоловые сигаретки, оказалась заперта в погребе.

Сердце, попрыгав в груди еще пару минут, больно стукнулось о ребра. Я не хотела терять надежду, но почему-то все меньше верила в успех.

Иллюзия. Настоящее

Мне снится, что к моей постели подходит Данила, садится на край кровати – даже чувствую, как под ним пружинит матрас, – я поворачиваюсь в его сторону, он наклоняется и целует меня. Его вьющиеся волосы касаются моей щеки, мне очень приятно, и я вся подаюсь ему навстречу. Но вдруг начинаю задыхаться и понимаю, что это не Данила, а мой муж. Стараюсь выбраться из его объятий, где-то глубоко в груди рождается крик, но он не выходит наружу. Я буквально не могу открыть рот и выдавить из себя хоть какой-то звук. Наконец я спихиваю с себя Виктора и ору, призывая помощь. Через секунду я просыпаюсь в кровати, продолжая кричать.

Чтобы успокоиться, раздеваюсь и становлюсь под горячие струи воды. Я очень люблю принимать душ. Это как будто возвращает меня к нормальной жизни, где я хоть что-то контролирую.

Вытираюсь, кладу полотенце в сторону и собираю влажные волосы в пучок. В отражении слегка запотевшего окна я вижу молодую девушку, которая очень напугана. Она таращится на меня зелеными глазищами с таким удивлением, что даже кажется: мы – разные люди. Я очень похудела, как сказала бы раньше мама – кожа да кости. Острые ключицы, ребра торчат. Неужели никто не видит, что я погибаю?

Насилие растет постепенно, поглощая мою свободу и неприкосновенность. После каждого удара или оскорбления следуют обещания и заверения в любви. И здесь нужно просто сделать выбор: во что я верю больше.

Сейчас, когда у меня появился слабый проблеск надежды, я чувствую себя чуть увереннее. Но мне нужно все тщательно просчитать, ведь сколько шансов я уже упустила из-за спешки, из-за импульсивных поступков. Виктор продумывал все на сто шагов вперед, значит, я должна была продумать все на двести.

В тот день, когда Зоя передала мне мед, я очень испугалась. То, что она предлагала, было преступлением. Меня и восхищал, и ужасал масштаб ее замысла. Я