Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

ходит как придётся, надёжи нет, я с Генкой попутно, за маленько денег… Сначала сразу туда, в редакцию журнала – его нету. Мужик какой-то в тех комнатах, книги разбросаны, бумаги всякой, ящики ломаные – капец. Где главный, не ведает и морду от меня воротит. Я сел в коридорчике, жду. Долго жду, в туалет захотел, куда идти, не знаю. Пришлось на улицу бежать, за гаражи. Ворочаюсь, в комнатах разговор слышу, ну думаю, слава Богу. – Венька закрыл глаза, пальцем потрогал в кружке чай и стал пить его как воду.

Я видел, что с ним что-то происходит, но совершенно не понимал что. Парень вытер пот и продолжал.

– Стучусь и захожу. Сидит этот Подберёзовиков, рожа красная, курит и мне: «Что надо?» Я так и так, помните ли, что говорили, вот пришёл. А он как заорёт! – Венька, снова проверив чай, допивает, закинув голову и уже со слезами в голосе. – Кто ты такой, дурак? Кто сказал, что ты стихи пишешь? Ты слова разные в тетрадку пишешь, да. Но это не стихи, а слова! Иди, говорит отсюда, мы переезжаем, нам некогда. А тетрадка твоя потерялась…

В ограду вошёл хмельной Макар. Он, услышав последние слова, переспросил Веньку, и тот ему повторил свой печальный рассказ. Макар словно с цепи сорвался.

– Вот же тварь гнилая, писатель-передвижник, «пи», и «до», и «р». И ещё всяко разно. Я завтра поеду ему уши откушу, да я… – И Макар долго и грязно говорил, как будет лишать этого «клоуна от культуры» здоровья, а, возможно, и девственности…

Потом он остановился и, увидев, что Венька плачет, налил ему кружку вина. Парень, на удивление не споря, выпил и буквально через несколько минут стал заваливаться на бок, опьянев совершенно.

Разгорячённый Макар ушёл, обещав прийти завтра и, узнав всё точно, ехать учить читать тех, кто, наверное, не умеет…

Я зашёл в дом и снова заметил какой-то необязательный, несвойственный Веньке беспорядок, будто ему поставлено условие уходить отсюда навсегда и не возвращаться… И только фотография юной Риты на старом хозяйском трюмо в глупой цветной рамочке с сердечками, с неправдоподобно красивой вымученной улыбкой… Только она, словно магазин в деревне, вокруг которого сконцентрирована жизнь, всё остальное потом…

Не стерпев, ткнул фото пальцем, рамка перевернулась, и я увидел спрятанные за ней два пакета. В одном лежало обручальное кольцо, в другом немного, треть чайной ложки белого порошка, похожего на зубной. Я почему-то не сомневался, что это наркотик, «дурь», как называл её в разговоре Макар. Да чёрт с ним, ведь Макар или Вакула видели и испытывали в жизни такое, что не во всяком фильме про бандитов увидишь… Но Венька, Господи, Венька?!

Я совершенно растерялся, понимая, что это значит, но не совсем представлял, как это всё происходило, если происходило вообще? Возможно, кому передать нужно, а может, купил по случаю, он же у цыган был, точно! Он мне про цыган говорил!

Мне немного отлегло от души, хотя и мучил себя сомнениями: зачем купил, да и как хотел использовать? Я, даже если захочу попробовать, без подсказки не сумею…

Бросив пакетик с порошком на стол, из второго вытащил кольцо. И тут он денег не пожалел! Кольцо явно было не новым, но качественно протравлено и почищено. А по кругу красивыми фигурными буквами надпись: «В + Р = Л».

Положив кольцо обратно, я засунул порошок под половик и, накидав на пол курток, лёг спать, решив дождаться Венькиного рассказа.

Проснувшись от лёгкого шума, сразу увидел Веньку, стоящего у трюмо. В комнате довольно темно, но под светом луны было видно, что он держал перед собой портрет Риты и что-то шептал над ним, словно молился. Я встал, включил свет. Напарник не испугался, не удивился и вообще будто был уверен в том, что я всё знаю.

– Что же это, Веня, как же это так, а, друг?

Он сел к столу и, не выпуская карточку из рук, заговорил ровно и спокойно, не повышая голоса, но и не поднимая глаз.

– Мы с ней в то лето попробовали. Остались однажды на острове вдвоём и в первый раз всё делали, как муж с женой! Я от происходящего чуть с ума не сошёл, просто от того, что вижу, оргазм испытывал. А она целует меня и смеётся, а потом как ребёнка ласкает и снова целует, а потом тихо плачет мне на грудь и целует. Я сутки не спал до свидания, сети с Макаром протрясали, тут всю ночь это… вырубаюсь или сознание уже теряю?! Она, смеясь, на ладонь что-то сыпнула, понюхай, говорит, я и понюхал. Что было потом, точно не помню, но, если рай это так, я готов с чёртом дружить, чтобы иногда там гостить. – Он заплакал…

– Так Рита тоже на «коксе», вы вместе с ней?

– Нет, нет… Она мне, только для меня, у мужа немного брала. И очень, очень боится… сказала, что больше не возьмёт. В тот раз, ещё зимой, сам купил у цыгана, вместе с кольцом. Вдувался, чтобы она не видела, понемногу, с Нового года три раза да сегодня вот.

– Зачем сегодня-то, нет же её, перед кем силу мужицкую показывать, мне не интересно. Дебил!..

– В городе ей после журнала звонил… Она сказала, что не может за меня замуж, любит, но не может!

Всё встало на места… По крайней мере мне теперь было понятно многое, если не сказать – всё. Самое обидное, что нужно было спасать его от любви, но как, я не знал. Может потому, что сам спасался от любви, не попробовав за неё побороться?

– Венька, протерпи, пожалуйста, прошу… Вода откроется, на остров уйдём, там природа, жизнь, воля! Мне самому нужно много ещё сделать, понять, исправить. Тоже запутался… И стихи у тебя – это же не просто так, это нужно правильно думать, а ты можешь. Только потерпи, обломайся по-тихому.

Он наконец внимательно на меня посмотрел и серьёзно, так серьёзно, что у меня защемило в груди, ответил, будто поклялся.

– Стихов больше не будет, уже нет… Я с утра ими печь подтопил. А от Риты не отступлюсь! И мужа она не любит, я это чувствую. Через страх ничего в жизни быть не может, не должно, тем более любовь!

* * *

Днём к родительскому дому на малой скорости, чтобы не застрять в глубоких весенних колеях, подполз КамАЗ с огромной фурой. Я помогал отцу в огороде, только теперь развязывать кусты малины да обратно вешать на столбы снятый осенью забор. По мне – так можно бы и без лишних загородок, но батя опять подвёл под это придуманную самим теорию.

– Огород – это совсем не то, это другое, особенное! Вот в ограде, в сараях, я могу быть хоть кем – и столяр немного, и плотник обязательно, и скотник желательно, и даже дворник себе… И ничего, так одно за другое цепляется, то и то по очереди идёт. А в огороде я только и есть что огородник! Хозяин, отвечающий за всё, что происходит, растёт и зреет в этой земле, включая работы, этому предшествующие! – Он замолчал, увидев подползшую фуру.

Машина остановилась прямо напротив ограды, утробно гуднула, привлекая внимание, и заглохла. Из кабины выскочил и, улыбаясь, двинул навстречу Вадик, парень немного старше меня, с которым три года назад мы привезли из города лодку.

– Вот наконец и встретиться пришлось. – Он крепко пожал руку. – А то пообещал тогда как-нибудь заскочить, и всё дороги в эту сторону не было.

– Хорошо