Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

Машину Женя поставил у самого крыльца. Мы вышли, и холод снова прошёлся по плечам, но в этот раз он шёл уже изнутри тела, потому что желудок был пуст, и от пустоты тело перестало греть само себя.

Внутри кафе пахло горячим маслом, кофе и чем-то жареным.

За одним из дальних столиков сидел второй дальнобойщик, и ел что-то с тарелки, неторопливо, как ест человек, у которого впереди ещё триста километров и торопиться некуда. Большой усталый мужчина в клетчатой рубашке поверх термобелья, лет пятидесяти, с пухлым лицом. Поднял глаза на нас, скользнул взглядом без интереса, вернулся к тарелке. Привычное равнодушие к чужим в придорожном кафе — единственный способ сохранить покой за двенадцать часов пути.

За кассой стояла женщина лет пятидесяти, в фартуке и с заколкой на седеющих волосах, с тем выражением лица, которое бывает у людей, отстоявших ночную смену в одиночку и научившихся не замечать ни лиц посетителей, ни их эмоций. Она подняла глаза от чека, который пробивала, посмотрела на нас, кивнула.

— Что будете.

— Два больших кофе, — сказал Женя, посмотрев в меню над её головой. — Два бургера. Картошку большую, на двоих. И два стакана воды.

— Бургеры с курицей или с говядиной.

— А можно и с тем, и с тем?

— Тут будете или с собой.

— Тут.

Она кивнула, отбила заказ, и за её спиной молодой парень в белой кепке, видимо, сын или племянник, начал жарить котлеты на гриле. Запах усилился. Я понял, что не ел нормально уже больше суток, и от этого понимания у меня в животе что-то скрутилось в нетерпеливый узел.

Мы взяли поднос у стойки через десять минут. На нём было всё — два пластиковых стакана с кофе, два бургера в коричневой бумаге, картонная коробка с горячей картошкой фри, два стаканчика воды, бумажные салфетки. Женя посмотрел на пластиковые столики снаружи под навесом, потом на меня.

— Внутри жарко после холода. Меня тут разморит. На улицу пойдём?

— Пойдём.

Я заплатил. Женя попытался что-то вставить, но я даже не обратил на это внимание. Он итак оплатил такси.

Мы вышли. Сели за крайний стол под навесом, тот, что стоял спиной к дороге. Над нами горел тёплый жёлтый плафон, и в его свете пар от кофе поднимался плотным столбиком. Я взял свой стакан, обхватил ладонями. Тепло прошло через пластик в кожу мгновенно, и впервые за весь день в руках у меня перестало быть холодно. Сделал глоток. Кофе был крепкий, горький, без молока — то, что нужно было сейчас.

Женя сделал то же самое. Закрыл глаза, сделал три глотка подряд, поставил стакан, выдохнул.

— Я думал, не доеду. В первый раз у меня такое, до этого не было ни разу, чтобы прям так вырубало.

— До этого при тебе ни раду не стреляли в человека и не держали в камере почти десять часов.

— Тоже верно, надеюсь больше такого не будет.

Он развернул свой бургер, откусил большой кусок. Жевал секунд тридцать, потом проглотил, кивнул сам себе, как будто подтвердил что-то важное, и откусил снова. Я тоже взял свой бургер. Первый укус прошёл во мне почти физически — тело приняло еду как ресурс, и я почувствовал, как через минуту голова перестала плыть, и появилась та особая ясность, которая бывает у уставшего человека после первой нормальной еды за долгое время.

Минут пять мы ели молча.

Потом Женя пододвинул ко мне коробку с картошкой, сам взял несколько ломтиков, обмакнул в маленькую упаковку соуса, отправил в рот.

— Ром.

— М-м.

— Ты завтра что собираешься делать.

— Сначала отоспаться. Потом — думать. Я так и не разобрался с поместьем. Там действительно много работы. Слишком много всего навалилось в последнее время. Мне нужно навести во всем порядок, а то дальше будет идти все комом, и чем дольше я буду игнорировать это, тем больше ком будет собираться. Возможно, мне действительно понадобится время.

— Я нужен буду?

— Если понадобишься — позвоню. Сейчас тебе лучше отоспаться нормально, потому что ты отсидел в свидетельской камере, а потом ещё ночь в клинике, и у тебя на лице это написано так, что не нужны запросы из Канцелярии, чтобы понять, чем ты занимался.

— У тебя на лице то же самое.

— У меня лицо привычное к таким сменам.

Он усмехнулся, не убирая бургера от рта, и эта короткая усмешка была первой человеческой эмоцией, которую он показал за последние часов восемь. Мы ели дальше. Картошка была горячая, пересолённая в той мере, чтобы хорошо шла под кофе, и я съел свою половину быстро, не пытаясь растянуть.

И в эту минуту, когда я положил последний ломтик в рот и потянулся за салфеткой, у меня в голове щёлкнуло.

Телефон.

Я полез во внутренний карман куртки, достал его. Посмотрел на эту чёрную поверхность и почувствовал, как у меня в груди медленно, по сантиметру, опускается холодная капля.

Беззвучный режим.

Я поставил телефон на беззвучный утром. Ровно в тот момент, когда подъезжал к «У Кариба», потому что не хотел, чтобы звонок зазвенел во время разговора с Максимом. Это была обычная рабочая привычка, и я переключил тумблер сбоку корпуса, не задумываясь, как делал это сотни раз перед сложными встречами.

И за весь день — за выстрел, за кровь, за зажимание раны, за машину жандармерии, за камеру, за допрос Левашова, за экспертизу, за Ворожцова, за Соню, за дорогу в клинику, за разговор с медсестрой, за наблюдение в коридоре — я ни разу не вспомнил снять беззвучный режим. Потом я о нём забыл вообще.

И Катя.

Я сидел над пустым стаканчиком кофе и смотрел в чёрный экран телефона, и понимал, что Катя в поместье — Катя, которую я оставил в постели вчера утром, обещав «вечером поговорим», — Катя, которая, видимо, узнала о случившемся в «У Кариба» из новостей или от Якова, который мог получить информацию через свои каналы, или которая ничего не знала, потому что Яков решил не волновать её, и просто переживала за меня — Катя, которая, скорее всего, пыталась мне дозвониться в течение всего дня и натыкалась на гудки беззвучного телефона, потом на «абонент недоступен», когда телефон сел, потом снова на беззвучный — Катя выпала из моей головы полностью.