Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

— Минут десять осталось, — сказал Женя, не поворачивая головы. — Хочешь, дойду с тобой до двери?

— Не надо. Езжай к Оле. Ты ей весь вечер не отвечал.

— Я написал из камеры, когда телефон вернули. Она в курсе.

— Тогда тем более. Тебе спать нужно, сутки были тяжелыми. Боюсь, чтоб ты не попал вместе со мной под скандал. Уверен, Катя найдет до чего зацепиться, чтоб ты тоже оказался виноватым. Разъяренной женщине чем больше жертв, тем приятнее. Так что беги, пока можешь.

Женя ухмыльнулся, постукивая большим пальцем по ободу руля. Этот человек справлялся с тяжёлым по-своему, руками: прошлой ночью, после того как мы привезли Свету, он успел заехать на круглосуточный авторынок и обвесить салон новыми ковриками и подстаканником. Сейчас руки лежали на руле, и постукивание выдавало то, что он держал в себе весь вечер.

— Я там наговорил тебе про цветы и про то, что тебе конец, — сказал он наконец. — Ты не думай, это не ради подколки. Меня немного потряхивает. Я сегодня в первый раз держал руками человека, в которого попали. И в камере в первый раз сидел. Надо было это куда-то деть, вот я и шутил.

— Я понял, Жень. Всё нормально.

— Но про цветы и твой конец, это правда. Максим выкарабкается?

— Я надеюсь.

Он кивнул, и желваки под скулами разошлись, отпуская то, что он держал. Больше он ничего не добавил, прибавил газу на пустом прямом участке. Фары выхватывали из темноты обочину с пожухлой травой и темный асфальт, изредка — глаза какого-нибудь зверя у кромки леса. Ноябрь лежал на полях плотной сыростью, и даже сквозь печку я чувствовал, как от стекла тянет холодом.

Я всё-таки открыл список сообщений. Прочитать их при Кате было бы тяжелее, чем прочитать сейчас, и это решило вопрос.

Первое, в одиннадцать утра: «Удачно. Не пропадай, обедать жду». Второе, в час дня: «Ром?». Третье, в три: «Ты живой вообще». Дальше сообщения шли короче и плотнее, без знаков препинания, и в каждом я читал, как у человека на той стороне растёт температура — раздражение, тревога, злость и под конец то холодное молчание, в котором уже перестают писать. Седьмое было одно слово заглавными буквами. Восьмое, в десять вечера, обходилось без слов вовсе и состояло из одного адреса ссылки на новостную сводку.

Я открыл ссылку. Заголовок я знал заранее, ещё до того, как страница догрузилась. «Покушение на наследника графа Драгомирова в ресторане под Подольском. Раненый в тяжёлом состоянии». Под заголовком — фотография фасада «У Кариба» с жёлтой лентой поперёк двери, снятая, судя по ракурсу, с тротуара через дорогу, и подпись о том, что подробности уточняются.

Катя знала. С десяти вечера, как минимум. Мне точно конец.

Я закрыл телефон и положил его экраном вниз на колено.

На секунду рука сама потянулась обратно к нему — написать ей одно слово, «жив», прямо сейчас, чтобы снять с неё груз хоть на десять минут раньше. Движение я остановил на середине. Сообщение «жив» после пятидесяти двух пропущенных звонков прозвучало бы как откуп, как монета, брошенная через плечо. Я был должен ей как минимум хороший, эфирный скандал, в котором, естественно, она будет главной, а строчка в мессенджере этот долг не закрывала. Телефон остался лежать экраном вниз.

— Что? — спросил Женя. Он почувствовал перемену, не глядя.

— Она знает про «У Кариба». С вечера.

Женя выдохнул через нос, длинно.

— Тогда я точно до двери не пойду, — сказал он.

Дальше мы ехали молча, и в этой тишине меня нагнало то, что я отодвинул на время ещё не начатого разговора с Катей. Максим. Он встал у окна, повернулся ко мне, чтобы сказать главное, и в эту секунду в него вошла пуля. Слово, ради которого он не спал сутки, осталось у него в горле. Я ловил движение его губ над собой, на полу кабинета, и не разобрал — два слога или три, гласный, согласный, ещё гласный. Это слово я обязан был услышать первым, а услышал тогда, когда его уже нельзя было ни произнести, ни понять.

Вместе со словом ехала со мной и пуля. Тот фрагмент, что хирург вынул из его груди и запер в малом сейфе у заведующего отделением, под опись и печать. Утром, к девяти, за ним приедет нарочный из Канцелярии и увезёт его в материалы дела, куда мне хода нет. До девяти оставалось пять часов. Если бы я мог положить ладонь на этот фрагмент и открыть дар, я увидел бы руки, державшие оружие, и, может быть, лицо за прицелом. Сегодня ночью к нему я не подошёл — слишком плотный периметр, рядом Владимир и жандармерия. Но я запомнил, что заведующий, когда его дёргают из реанимации, замок кабинета защёлкивает не всегда. Это окно ещё откроется, просто не этой ночью.

Поворот к поместью возник за лесополосой привычным тёмным провалом в стене деревьев. Женя сбросил скорость, фары мазнули по каменным столбам ворот. Створки стояли прикрытыми. Я вышел, и холод взял меня сразу, мокрый, лесной, с запахом прелой листвы, от которого в горле стало свежо и неуютно. Замок поддался с первого поворота. Правая створка, потом левая.

Мазда вползла в проём, и я сел обратно. Каменная дорога повела нас через лес, дубы сомкнулись над крышей, фары выхватывали стволы и полосы мха на камне. Где-то справа, между деревьями, блеснули два маленьких глаза и пропали. Тимошка проводил машину и не двинулся с места — хозяин территории отмечал прибытие своих и не считал нужным вставать ради этого. Я чувствовал его и без фар, тёплой тяжёлой точкой на краю того контура, который дом держал во мне через кристалл. Кабан стоял справа в лесу и умело нес свою вахту.

Деревья расступились. Мощёная площадка, сухой тёмный фонтан с обломанной птицей, и дом за ним — каменная громада с башенками, чёрная на чёрном небе. Одно окно горело на первом этаже, в столовой, тёплым жёлтым светом из-за занавески. Все остальные стояли слепыми.

Женя остановил Мазду у крыльца, не глуша двигатель.

— Звони, если что, — сказал он. И, помолчав секунду, тише: — Ром. Ты сутки держался. Сейчас не надо держаться. Просто скажи ей правду и дай ей наораться. Она имеет право.

— Знаю.

— И поспи. У тебя лицо человека, которого выкопали археологи.

— У тебя такое же.

— Ну, меня, хотя