Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

— Прости, — сказал я. — Я виноват. Полностью признаю свою вину.

— Это я уже вижу по лицу.

— Я поставил телефон на беззвучный утром, перед встречей с Максимом. Привычка. Я делал это сотни раз и сотни раз снимал потом. А сегодня не снял, потому что в Максима выстрелили через десять минут после того, как я сел напротив него, и дальше у меня не было ни одной секунды, в которую я бы вспомнил про тумблер на корпусе. Я зажимал ему рану. Меня увезли в жандармерию. Я двенадцать часов просидел в камере без телефона, ремня и шнурков. Когда мне всё вернули, аккумулятор был мёртвый. Я зарядил его только в машине, полчаса назад, и тогда увидел твои звонки. Все пятьдесят два.

Я говорил честно, без нажима, выкладывая факты в том порядке, в котором они случались, и следил за её лицом. Спокойствие держалось, но под ним пошло движение — она считала срок, прикидывала, складывала «двенадцать часов в камере» с тем, что прочитала в сводке.

— Тебя забрали в жандармерию, — повторила она медленно.

— Как свидетеля. Я сидел напротив, когда стреляли.

И вот здесь она изменилась. Спокойствие держалось на одном — на версии, в которой я был виноват по-человечески, забыл, отмахнулся, поставил работу выше неё. Эта версия позволяла злиться чисто, без примеси страха. Слово «напротив» выбило из-под неё опору. Зрачки её сузились, потом расширились, она нахмурила брови.

— Напротив, — сказала она. — Ты сидел напротив человека, в которого стреляли.

— Через стол. Метра полтора.

— Насколько близко прошло от тебя?

— Катя.

— Насколько близко, Ром. Отвечай на вопрос, я спрашиваю, значит это нужно.

Её напор давил в то место, где у меня сегодня и без того было тонко. Усталость, чужая кровь на руках, двенадцать часов камеры — и поверх всего этого требовательный голос в упор, на расстоянии полутора шагов. Тяга на дне шевельнулась, подняла голову, шепнула простое и мерзкое: оборви, прикажи, поставь на место, и она замолчит. Я узнал этот шёпот и сделал то, чему меня научили в той жизни, — вдохнул на четыре счёта, нашёл глазами оплывшую свечу на столе и держал взгляд на восковом натёке, пока шёпот не отполз обратно на дно. Катя стояла передо мной, выжатая сутками волнения, и единственный человек, которого тут стоило поставить на место, был я сам.

Я мог соврать. Соврать сейчас было бы милосерднее, и милосердие это продержалось бы ровно до завтра, когда она сама сложила бы картинку из новостей, из моих недомолвок, из того, как я обхожу её вопрос. Я научился в той жизни врать людям ради их же спокойствия, и я знал цену таким покоям. Они оплачиваются доверием, и платёж списывается потом, разом, с процентами.

— Стреляли в него, — сказал я. — Это всё, что я знаю наверняка. Остальное — моя работа, и я в ней ещё разбираюсь.

Это была половина правды. Догадку про настоящую цель я оставил при себе, потому что она была моей и потому что вслух, в этой комнате, в её адрес, она прозвучала бы как «в меня, возможно, тоже целились», а она бы точно не остановилась и подняла бы на уши все связи. Я отдал ей ровно столько, сколько мог отдать, не солгав и не убив.

Она смотрела на меня, и я видел, как в ней борются два человека. Один хотел шагнуть вперёд и проверить руками, что я действительно весь тут. Второй хотел развернуться, подняться по лестнице и хлопнуть дверью так, чтобы в люстре зазвенели подвески. Победил третий, которого я раньше у неё не встречал, — тот, который просто устал бояться.

— Это ведь не закончится, да? — сказала она тихо, и это был уже вопрос по существу, без упрёка. — Сначала тебя выкрали и держали в какой-то клетке. Теперь рядом с тобой стреляют в графа. Мой отец на той неделе обмолвился, что про тебя пошли разговоры — в кругах, где про барона обычно даже не вспоминают. Что вокруг тебя что-то закручивается. Я тогда отмахнулась. А сегодня просидела сутки и поняла, что отмахиваться больше не выйдет.

Я молчал, потому что возразить было нечем, и потому что согласиться вслух означало подтвердить ей то, от чего у неё подгибались колени весь день. Я знал то же, что знала она, и знал сверх того многое, чего ей пока не говорил, — про кристалл, про тринадцать домов, про арену, про отца. Каждая из этих линий тянулась к одному и тому же выводу, который она сформулировала сама, своими словами, стоя посреди столовой в моём халате. Это не закончится.

— Я разберусь, — сказал я. Это было всё, что я мог дать ей честно.

— Сядь, — сказала она. — Ты на ногах не стоишь.

— Я в порядке.

— Я не злюсь.

Я прошел в гостиную и сел на ближний стул. Свечи в бронзовых подсвечниках стояли холодные, оплывшие неровными натёками. Чешир спрыгнул с плеча на стол, прошёлся между приборами, понюхал нетронутую чашку чая и сел напротив меня, обвив хвостом лапы, с видом существа, которое присутствует на переговорах в качестве независимого наблюдателя.

«Она права, — сообщил он деловито. — Ты разваливаешься. От тебя пахнет камерой и чужой кровью. Поешь и спи. И покорми меня. В таком порядке или в обратном, я не привередлив, но паштет в любом случае в начале списка.»

Из кухни бесшумно возник Яков. В руках у него было блюдце, и он поставил его на дальний край стола, у ножки, движением настолько незаметным, что ни Катя, ни разговор не сбились. Куриный паштет. Чешир оборвал тираду на полумысли, перетёк со стола к блюдцу чёрной кляксой и погрузил в него морду целиком. По связи долетело короткое, сытое, без единой претензии: «Старый жилет реабилитирован. Частично. Это он при тебе специально делает, чтоб ты не думал, что он меня голодом морит. А он морит, я бы не врал. Как вкусно…» Яков отступил обратно к кухонной двери и встал там, в тени, прямой, с руками за спиной. Он все-таки решил держаться под рукой.

Катя не села. Она прошла следом и стояла надо мной, скрестив руки на