Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

«Ноги ледяные, — пожаловался он, устраиваясь поплотнее. — Где ты их застудил, в той своей скамейке в жандармерии? Если я завтра буду кашлять, мне понадобится сиделка!»

Потом спустя несколько минут.

«Не кисни, — долетело сонно, без обычной язвы. — Пуля, конкурент, свадьба — это всё поправимо. Ты живой, рыжая под боком, и паштет в холодильнике. По кошачьим меркам у тебя идеальная жизнь. Спи давай, утром разберёшься, кого кусать первым.»

Я не спал, хотя тело умоляло. В голове крутились вперемешку камеры, проломы в заборе, Демид, фрагмент пули в чужом сейфе, Максим. Стоило прикрыть глаза — под веками вставал кабинет «У Кариба»: Максим у окна, поворот, белая паутина по стеклу. И его губы, шевельнувшиеся над словом, которое я так и не разобрал. Минут через двадцать я тихо поднялся, чтобы не разбудить Катю, и подошёл к окну задёрнуть штору плотнее: луна выбралась из облаков и заливала спальню белёсым неуютным светом.

Окно спальни выходило во двор, на фонтан и дальше — на чёрную стену леса. Я взялся за край шторы и на секунду задержал взгляд на дворе внизу.

Между фонтаном и кромкой деревьев, у дальнего края площадки, скользнула тень. Длинная, в человеческий рост, низко пригнутая. Она прошла от тёмного провала аллеи к углу дома и растворилась в полосе, куда не доставал лунный свет, за те полторы секунды, что я держал её глазами.

Я замер со шторой в руке. Сердце ударило один раз, гулко, и пошло ровнее, потому что я уже считывал. Так не двигается кабан: Тимошка низкий, грузный, переваливается с боку на бок, а это прошло прямо, на двух ногах, пригибаясь. И главное — я потянулся к кристаллу, к контуру, к карте живых точек, которую дом держал для меня, и контур молчал. Яков у себя. Тимошка за домом, его тёплая тяжёлая точка стояла именно там, за задней стеной, а не перед фасадом. Перед домом, во дворе, где полторы секунды назад прошла тень, по контуру не было никого.

За спиной на кровати шевельнулся Чешир. Я услышал, как он поднял голову и сел, и обернулся. Кот смотрел мимо меня, в окно, в тот же самый угол двора. Уши у него были прижаты, спина вытянулась в напряжённую дугу, и впервые на моей памяти от него не шло ни одной мысли — ни про паштет, ни про Якова, ни единой. Он молчал и смотрел туда же, куда смотрел я, и это молчание сказало мне больше, чем сказал бы любой его вопль.

Двор был пуст. Мой дар говорил мне, что двор пуст.

А глаза говорили, что по нему только что кто-то прошёл.

Глава 20

Я стоял со шторой в руке ещё несколько секунд и смотрел в пустой двор, в тот угол у фонтана, где полторы секунды назад прошло то, чего по контуру не было.

Дар держал своё. Двор пуст. Ни одной живой точки перед фасадом, кроме тёплой тяжёлой кляксы Тимошки за задней стеной и сухой собранной искры Якова в дальнем крыле. Карта живых, которую дом раскладывал во мне через кристалл, не врала ни разу с тех пор, как я научился её читать. Она не врала, когда я входил в чужие квартиры и знал заранее, сколько человек за дверью. За моей спиной я чувствовал Катю, чуть дальше по коридору Свету.

А глаза говорили другое.

Я закрыл веки и прокрутил тот же кадр ещё раз, как прокручивал сегодня кадр с разбитым стеклом, — медленно, по долям. Тень шла от провала аллеи к углу дома. Прямо, на двух ногах, пригибаясь. Не валкой переваливающейся походкой кабана. Не качающейся веткой — ветка не ходит через двор по диагонали. Живое существо. Живой шаг.

И ни одной точки на карте.

Я перебрал варианты, как перебирал всегда, выкладывая худший, средний и лучший. Лучший: я устал так, что мозг дорисовал движение там, где качнулась тень от облака на луне. Средний: по двору прошёл зверь, которого я не опознал в полумраке, и контур не показал его потому, что зверь для контура не считается за угрозу. Худший я знал и не стал формулировать вслух даже про себя — что есть способ ходить мимо моего дара, и кто-то этот способ применил у меня под окнами.

За спиной шевельнулся Чешир. Я обернулся.

Он сидел на одеяле в той же напряжённой дуге, уши прижаты, и смотрел мимо меня в окно. От него по-прежнему не шло ни одной мысли — ни про паштет, ни про Якова, ни про режим. Эта тишина в голове, где обычно стоял привычный кошачий гул претензий, давила сильнее, чем давил бы вопль.

— Видел? — спросил я тихо.

Он не ответил. Постоял так ещё секунду, потом медленно опустил уши в нормальное положение, повёл хвостом и улёгся обратно, свернувшись, и только тогда в голове у меня прорезалось его, короткое, без обычной ленивой растяжки:

«Я не понял, что я видел. Разбираться, что там за окнами я не пойду. Кот, который лезет в странные дела, долго не живёт, а я планирую прожить все девять раз. Закрой штору и спи. Если оно вернётся, я первый завоплю. Бесплатно.»

Я задёрнул штору до конца. Плотно, внахлёст, чтобы между полотнищами не осталось щели. Постоял у окна, прислушиваясь к дому через контур. Все на своих местах. Никого лишнего.

Тело не хотело ложиться. Та его часть, что прослужила двадцать лет в местах, где движение за окном означало большую опасность, требовала спуститься, обойти первый этаж, проверить окна руками, а не контуром. Выйти на улицу. Я постоял с этой тягой секунд десять, держа ладонь на холодном краю подоконника. Спуститься означало выйти на незащищенную часть темного леса и попасть туда, куда меня возможно специально вели. Я не спустился. Вместо этого я провёл по контуру безопасности самого дома, от подвала до чердака, кляксу за кляксой, замок за замком, и дом отозвался, всё на местах, все двери заперты, никого лишнего ни внутри, ни на земле. Будить Якова, чтобы он с фонарём вместе со мной обошёл двор в три часа ночи и ничего не нашёл, я не стал. Эту тень я положил в дальний ящик и придавил крышкой, как придавливают то, к чему вернутся при свете.

Сутки догнали меня разом, как догоняет волна того, кто слишком долго