Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

кого не берут ни деньги, ни боль. Привести Катю под свою крышу значило назначить её этой самой точкой для всякого, кто решит меня сломать. Ладони мои ещё помнили грудь Максима под пальцами, и воображение услужливо подставляло на его место рыжие волосы. Эта половина была права. Но тяжелее оказалась другая правда. Дом Иосифа Каца отдавал Катю Демиду. Город и съёмная квартира не защитят ее в полной мере. Единственным местом, где я мог обеспечить её безопасность собственными руками, был мой дом. Здесь я мог держать входы, видеть приходящих и диктовать правила. Та же логика, которую я выложил себе в подольской камере, когда Ворожцов уговаривал меня бежать: охота на бегущего короче охоты на хозяина периметра. Бежать я не собирался. И ей бегать не дам. Заведу за свои стены и сделаю эти стены настоящим бункером.

— Хорошо, — сказал я. — Перевози все свое после поездки. Будешь жить здесь.

Лицо её изменилось, упрямство на секунду уступило чему-то совсем детскому, и она тут же спрятала это обратно.

«Так, погоди, — встрепенулся Чешир и сел. — Рыжая переезжает насовсем? С вещами? Это серьёзно меняет расклад. Я, в общем, не против, она чешет за ухом лучше тебя и пахнет приятнее. Но если её тряпки покусятся на моё кресло у камина — пусть сразу подыскивает себе другое место. Кресло обсуждению не подлежит, я его выслужил. Да у нас дома нет камина, но ты понял, о чем я говорю, это фигура речи. Надеюсь у нее нет там никаких животных? Я один в своем роде и конкурентов не потерплю!»

— Только в ответ на твоё условие будет моё, — сказал я Кате, и она вскинула бровь. — К твоему возвращению этот дом станет безопасным по-настоящему и ты будешь принимать новые правила, от которых будет зависеть твоя жизнь.

И я увидел разом, как чертёж, всё, что предстоит сделать. Сейчас усадьба не защищала ничего. Забор местами осыпался и зарос, в нём зияли проломы. Ворота открывались вручную. По периметру не стояло ни камеры, ни датчика, ни единого фонаря с реакцией на движение. Аллея от ворот к дому тянулась глухой зелёной кишкой без всякой точки обзора, в которой можно спрятать кого угодно. Первый этаж смотрел во двор высокими старыми окнами с одинарным стеклом, и любое из них вынималось из рамы за минуту. Единственной сигнализацией в поместье оставался Тимошка, чуявший чужого за сотню метров, и на эту хрюшку я последние недели полагался больше, чем имел право.

Я поставлю камеры по всему периметру — на воротах, на въезде, на доме — и заведу запись на ту систему, что уже стоит у меня в кабинете, чтобы всё стекалось в одну точку и я мог смотреть откуда угодно. Каждое подключение нужно проверить, чтобы в сигнал никто не влез. По линии забора встанут прожекторы с датчиками движения, и ночью двор будет читаться как днём. Сам забор я обойду по кругу, заделаю проломы и заменю ворота на нормальные, с замком. Понадобятся люди — посменная охрана, хотя бы пара человек на ночь, пока всё не уляжется. Проверять их буду сам: отсеивать тех, кому нельзя доверять, я научился ещё в прошлой жизни и руку с тех пор не потерял. Денег это съест изрядно, и деньги как раз появились — полтора миллиона за дело Карловой лежали в банке и просились в работу, а лучшего применения, чем стены вокруг той, кто решила за этими стенами жить, я им не находил.

И тут меня настигла мысль, которая ещё сутки назад показалась бы издёвкой над самим собой. Ворожцов в той камере советовал мне закрыть агентство, осесть в поместье и заняться баронскими досугами — перебрать винный погреб, засадить клумбу цветами, и я решил, что скорее сдохну, чем последую ему. Сейчас выходило, что осесть в поместье — мысль не такая уж глупая, если понимать её по-своему. Сделать из дома базу. Крепость с обзором, периметром и тылом, из которой удобно работать и в которую тяжело влезть. Я тринадцатый, возвращённый род, единственный носитель кристалла под этой крышей, и жить на авось, с дырой в заборе и кабаном вместо сигнализации, мне больше нельзя.

«О, ремонт, — снова влез Чешир. — Чужие люди, дрели, монтажная пена, топот целыми днями. Ненавижу всеми девятью жизнями. Но если после этого в дом перестанут лазить через дыру всякие, кого я лично не одобряю, — потерплю. Условие одно: охране сразу растолкуй субординацию. Главный в доме я, потом ты, потом, так и быть, рыжая. Якова не трогаем — он вне иерархии.»

— Ром, — сказала Катя совсем тихо, и весь запал к этой минуте из неё вышел, осталась одна усталость. — Я буду следовать всем правилам. Пойдём спать. Мне в девять вставать, отец пришлёт машину.

Я кивнул.

Мы поднялись по широкой каменной лестнице, шаги отдавались от плит ровным гулким эхом. Дом обживался мной медленно — ногами, руками, привычкой, — и я ловил себя на том, что начинаю звать его своим без внутренней оговорки.

Снизу, с первого этажа, донёсся тихий звук: мягко, без хлопка, затворилась дверь. Яков ушёл наконец к себе. Все это время он держал вахту у моего порога, не ложась, и закрыл её только теперь, когда я вернулся и поднялся спать. Через контур я чувствовал, как его сухая собранная точка осела на своё место и впервые за день расслабилась.

Чешир тёк впереди нас чёрной лентой, оглядываясь, идём ли мы следом, как пастух проверяет отару.

«Учтите оба, — донеслось от его спины ворчливо, — это вопиющее нарушение режима. Приличные коты в такой час видят третий сон, а я тут вожу вас по лестнице, как швейцар в халате. Завтра отсыпаюсь до обеда, и кто посмеет меня будить — лишится пальца. Маленького, для начала, я существо гуманное.»

Спальня встретила меня привычным полумраком. Каменные стены, комод с зеркалом у двери, огромная резная кровать, изголовье которой повторяло тот же родовой узор из листьев и ветвей; в первую ночь она показалась мне нелепо большой, а сейчас я уже не представлял другой. На тумбочке стоял светильник, к которому не шло ни одного провода, и сейчас он горел мягким светом. Окно выходило во двор, на фонтан. Катя сбросила вещи, забралась под одеяло и провалилась почти сразу, как проваливаются люди, додержавшиеся до края и наконец себе разрешившие. Дыхание её выровнялось за минуту. Чешир вспрыгнул в ноги