Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

— Я не каприз закатываю, — сказала она. — Ты, наверное, так это видишь. Девушка обиделась, что мужчина не позвонил. Это не то. Я дочь Иосифа Каца. Я с двенадцати лет умею ждать, когда мужчина пропадает по делам, и не звонить, и не ныть, и держать лицо. Меня этому учили специально. — Она помолчала. — Но меня учили ждать человека, который не пропадает совсем. Который, если жив, находит способ. Один звонок. Одно слово через Якова. Через Женю. Через кого угодно. Сегодня этого способа не нашлось целые сутки, и я сидела в доме, в первый свой здесь день, и не знала, вдова я уже или нет.

Слово «вдова» она выговорила и сама на нём запнулась, потому что оно тащило за собой то, чего она вслух не назвала, — что она уже примеряла на себя положение, в котором имеет право его произносить.

«Люди странные, — лениво вплыло от блюдца, где Чешир добирал языком уголки. — Она полдня боялась, что ты сдох, и теперь злится, что ты живой. Я бы на её месте поел и лёг. Но я кот, у меня с логикой порядок. Кстати, паштета было мало. Учти на будущее. А ну скажи жилету, чтоб еще принес, я вообще-то тоже переживал и похудел даже. Смотри, у меня левый бок плоский.»

Я мысленно цыкнул на него, коротко, и кот отвернулся к блюдцу с видом оскорблённого достоинства.

— Я могу принять твою работу, — сказала Катя, и голос снова собрался, ушёл из боли в аргументы. — Я выросла рядом с мужчинами, которые исчезают по делам и возвращаются с лицами, о которых не спрашивают. Я умею не лезть. Но есть одно условие, и оно не обсуждается. Что бы ни случилось, ты находишь способ дать мне знать, что ты жив. Одно слово, через кого угодно — Якова, Женю, первого встречного, которому ты сунешь в руку телефон. Мёртвый аккумулятор не оправдание: его заряжают у любого встречного, а слово «жив» передают голосом, запиской, чем угодно. Я не прошу тебя держаться подальше от опасного, понимаю, что это твоя жизнь. Прошу только не оставлять меня сутками в неведении, есть ты ещё на свете или уже нет. Сможешь?

Я смотрел на неё и понимал, что она просит то, что я в той жизни сам требовал от своих людей, отправляя их на выезд, — контрольную точку, сигнал «я на связи», короткий маркер жизни, по которому свои понимают, что человек ещё в игре. Слов этих она не знала, а просила того же самого, инстинктом женщины, выросшей среди людей при ресурсе и при риске.

— Смогу, — сказал я. И добавил, потому что это было правдой и потому что она заслужила правду: — Сегодня я провалил это условие, ещё быв уверен, что оно существует. Больше не провалю.

Она кивнула. Один раз, коротко, и в этом кивке было больше, чем в любом «я тебя прощаю», потому что прощение остаётся во вчера, а кивок смотрел уже в завтра.

— Прости, — снова сказал я. Других слов у меня для этого места не было, и я не стал их искать.

— Я слышала твоё «прости», — сказала она. — И принимаю. А теперь, раз уж мы всё равно стоим тут в четыре утра и говорим начистоту, слушай. У меня к тебе был важный разговор.

Я слышал её сквозь вату. Сутки без сна, двенадцать часов на бетонной скамье, кровь Максима на ладонях, взорвавшееся стекло, Ворожцов с подавителем, ночная дорога — всё это легло на меня разом, едва тепло дома, еда внутри и эта минута объятия сняли последнее напряжение, на котором я держался весь день. Мозг, проработавший сутки на одном волевом усилии, начал гасить свет в дальних комнатах одну за другой. Слова её доходили, но смысл за ними проступал с задержкой, как изображение на старом, медленном мониторе. И ровно в эту минуту, самую неподходящую из всех возможных, она подошла к тому, ради чего, кажется, и не ложилась.

В той жизни я гордился тем, что умел держать в голове по двадцать ниток разом — клиентов, имена, расписания, графики смен, дни рождения чужих жён. Сегодняшние сутки выбили из меня и эту способность тоже. Передо мной стоял живой человек, который держался ради того, чтобы наконец что-то мне сказать, и я слышал в её голосе перемену тона, ту самую, которую сотни раз ловил у других и которая означала: дальше идёт главное. Я ловил эту перемену и не мог за неё зацепиться, потому что у меня уже не осталось крючка, на который её можно было поймать.

— Да, — сказал я, и услышал собственный голос откуда-то со стороны, ровный, автоматический, тот, которым отвечают, когда уже не отвечают по-настоящему. — Да, конечно. Расскажешь утром. Сейчас я тебя слушаю и половину пропускаю, я честно засыпаю сидя, я тебе сделаю только хуже, если буду кивать с закрытыми глазами. Давай выспимся, и за завтраком ты мне всё спокойно…

— Ром…

— … расскажешь, и я буду в состоянии нормально…

— Ром!

Что-то в её голосе оборвало меня на полуслове. Я поднял глаза. Она стояла прямо передо мной, очень близко, и искра между её пальцами пробегала сильнее, потому что внутри у неё было того, из чего эта искра брала разряд. Лицо было сухое, собранное. Я смотрел на это лицо и впервые за весь разговор не понимал, что сейчас прозвучит, и эта слепота на чужом лице, которую я обычно ловил заранее, испугала меня сильнее всего, что было за день.

— Я выхожу замуж.

Глава 19

Сон, ещё минуту назад валивший меня с ног, исчез без следа. Тело разом включило всё обратно, и я стоял посреди столовой собранный и ясный, как над раскрытым делом. Усталость осталась лежать под этим тяжёлым слоем, но управление перешло к той части меня, которая в прошлой жизни просыпалась на одно слово и не засыпала, пока слово не оказывалось понято до конца. На столе оплывали свечи, зажжённые Катей на двоих и догоревшие в одиночестве. У ножки стола над вылизанным блюдцем сидел Чешир. В дверях кухни ровной тёмной чертой стоял Яков.

— За кого?

— За Демида Мариарцева.

Имя вошло двумя ударами. Первый был простым, человеческим: чужому мужчине отдают мою женщину. Второй лёг глубже, потому что