Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

сделал три шага в сторону столовой и собрал то немногое, что у меня ещё оставалось, в одну точку, потому что впереди был разговор, к которому за сутки на ногах подготовиться я не успел. В коридоре раздались её шаги — быстрые, босые, лёгкие. Я поднял голову.

Здравствуй, скандал. Надеюсь, у меня есть ангел-хранитель, потому что ему пора прямо сейчас приниматься за работу.

Глава 18

Катя была в мягком черном спортивном костюме. Рыжие волосы высохли и лежали за спиной, она их не собирала. Лицо без косметики, бледное, с тёмными полукружьями под глазами человека, который очень много переживал. Она остановилась и я увидел её глаза — зелёные, прямые, и в них не было ни слёз, ни облегчения, которого я малодушно ждал. В них стояло выстуженное за сутки спокойствие, которое страшнее крика.

— Живой, — хмыкнула она и подняла брови.

— Живой, — попытался максимально аккуратно ответить я.

— Стоишь… Целый… Руки-ноги на месте… Особенно руки…

— На месте.

Она снова пошла на меня, и шаг у неё был отмеренный, правильный, без спешки, и от этой правильности мне захотелось сделать шаг назад, чего я не сделал. Мой опыт подсказывал мне стоять на месте.

Она остановилась на расстоянии вытянутой руки и оглядела меня сверху донизу — быстро, цепко, тем взглядом, каким осматривают вернувшегося из боя: цел ли, не врёт ли поза, где он на самом деле ранен. Взгляд задержался на плече, которое я держал чуть выше другого, на руках, на скуле. Я видел, как в ней в одну секунду сошлись две силы, способные разорвать человека пополам, — облегчение оттого, что я стою перед ней живой, и ярость оттого, что за этого живого я заставил её заплатить нервами. Облегчение проиграло. Оно всегда проигрывает первым, потому что злиться можно на живого, а на мёртвого уже поздно, и весь невыплаканный страх ищет выход через злость, как вода ищет уклон.

— Я звонила тебе пятьдесят два раза, — сказала она. Голос держался низко под полным контролем, и контроль этот стоил ей усилия — я видел по тому, как подрагивала мышца на её скуле. — Пятьдесят два, Ром. С обеда. Сначала раз в час, спокойно, потом каждые двадцать минут. И всякий раз ровные гудки в пустоту, будто ты держишь телефон в руке, видишь, кто звонит, и сбрасываешь. Даже «абонент недоступен» объяснил бы мне больше, чем эти гудки. Я, конечно, понимаю, что я тебе особо ничего ге могу предъявлять, но какое-то элементарное уважение ко мне должно быть? К моим чувствам, к моей…

— Он был на беззвучном, — поспешно прервал её я, чтобы не раскалять её еще больше.

— Я поняла. Что на беззвучном.

— А потом ещё интернет в доме лёг, — добавила она, и продолжала в той интонации, как будто не приняла мой аргумент, и в голосе мелькнула отдельная, бытовая злость поверх большой. — Среди дня, разом. Яков сказал, авария у провайдера. Я полдня просидела с одной палочкой мобильной связи в этом каменном мешке, в лесу, где сигнал ловит у северного окна и больше нигде. Хорошо хоть до новостей дотянулась.

Я смотрел на неё и держал лицо, стараясь не показывать ни одной лишней эмоции. Яков срезал интернет, чтобы заголовок с фотографией ленты и словом «покушение» не нашёл её первым, чтобы я успел рассказать сам. Она приняла это за аварию провайдера и злилась на провайдера, и разубеждать её я не стал. Пусть остаётся аварией.

— Я весь день ходила по этому твоему дому, — сказала она, и голос на секунду сменил регистр, ушёл из обвинения в усталое перечисление. — Яков водил меня, показывал комнаты. Библиотеку твоего отца, гостевые, кухню, погреб. Дом огромный. Я ходила и думала, что вот сейчас ты приедешь, и я покажу тебе всё это заново, уже как сама все вижу. А потом прошли два часа, три, четыре, телефон молчал, и дом превратился в место, где я застряла и не знаю, что с тобой. Свечи эти я зажгла к девяти. Думала, ты войдёшь, и пусть будет как вчера. Они догорели наполовину и потухли, а ты так и не вошёл.

Я посмотрел на свечи. Огарки сидели в бронзовых чашечках кривыми пеньками, фитили обуглены, воск застыл потёками по краям. Она зажгла их на двоих и просидела с ними одна до тех пор, пока они не сдались. Она говорила спокойно и о домашних вещах, но мне почему-то казалось, что спокойный тон это только начало, ну, или Яков замотал её специально по дому так, чтобы у нее не осталось сил.

— В десять вечера я прочитала, что в ресторане под Подольском стреляли в графского наследника, — продолжила она, и тон у неё пошёл ниже, в ту опасную область, где слова замедляются. — В Подольске. Куда ты уехал утром. К Максиму Драгомирову. Графскому наследнику. — Она сделала крошечную паузу. — Я полночи сидела за этим столом и смотрела на твой телефон в списке вызовов, и думала, что выбираю между двумя вариантами. Либо тебя нет, и мне об этом просто ещё не сказали. Либо ты есть, и тебе настолько на меня плевать, что ты не нашёл секунды написать «я жив». Я не знала, какой из них хуже.

Между пальцами её правой руки, висевшей вдоль тела, пробежала искра — мелкая, голубоватая, с тихим сухим треском, какой бывает от статики. Воздух в столовой был влажный, ноябрьский. Статике взяться было неоткуда. Значит, не устала.

Я считывал её привычно, против воли, потому что эта часть меня не выключалась даже на четвёртом часу ночи. Сутки держались на ней так же тяжело, как на мне. Кожа под глазами потемнела до синевы, веки набрякли, и моргала она реже обычного, тем замедленным морганием, которое приходит к человеку за чертой усталости. Левая рука то и дело тянулась к вырезу костюма и теребила ткань, выдавая тревогу, которую лицо прятало. Босые ступни на холодном камне она переставляла чаще, чем нужно, грелась, сама того не замечая. Голос держался правильно, и держать его стоило ей всего, что у неё ещё оставалось. Передо мной стоял очень сильный человек на исходе сил, и я надеялся на мирное урегулирование ситуации.

Я знал, что нужно сказать. У меня в той жизни был готовый набор для таких разговоров, отработанный, рабочий — про обстоятельства, про невозможность, про