Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

— Спустимся — разберёмся.

«Я слышал это вчера. И позавчера. Твои „разберёмся“ — это бездонная яма, в которую падают мои законные паштеты. Неужели ты думаешь, что я каждый раз буду опускаться и выпрашивать? Нет уж! У меня родословная! Я просто в один день перестану есть, и тогда ты останешься без меня.»

Он переступил лапами на плече, обвил хвостом шею и затих с видом кредитора, временно отложившего взыскание. И тут же, без перехода, выдал тише, без язвы:

«А оно ночью так и не вернулось. Я слушал. Двор молчал. Лес молчал. Может, тебе и правда привиделось. А может, оно умеет ходить так, что даже я не слышу. И вот это мне не нравится сильнее, чем пустая миска.»

Я не ответил. Кот сказал то, о чем я сам думал.

Внизу пахло выпечкой. Тёплым тестом, печёным мясом, и от этого запаха живот свело голодным узлом — я вспомнил, что вчера за весь день съел полкоробки казённых макарон и придорожный бургер.

Света сидела в столовой, у дальнего конца длинного стола, и пила кофе.

Она была одета по-городскому — те же тёмные брюки, свитер, волосы собраны в низкий хвост, аккуратный, не растрёпанный. На столе перед ней стояла чашка, и она держала её обеими ладонями, грея пальцы, хотя было тепло. Лицо собранное, но под глазами лежала бессонница, которую не спрятал ни сон, ни кофе. Она подняла на меня взгляд, когда я вошёл, — внимательный, оценивающий, тот же, что и в первую ночь, только усталее.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе.

Яков возник бесшумно, с подносом, и начал расставлять передо мной завтрак с той скоростью, с какой это делает человек, готовивший заранее и ждавший только, когда хозяин спустится. Пирог с мясом, разрезанный на куски, ещё тёплый, с поджаристой коркой. Творог в глубокой миске, со сметаной. Тарелка с нарезанным сыром. Бутерброды — хлеб, масло, тонко резанная ветчина. Чайник. Кофейник. Всё встало на стол за полминуты, аккуратными рядами.

— Кофе или чай, Роман Аристархович?

— Кофе. Спасибо, Яков.

Он налил, поставил кофейник на подставку и отступил к своей привычной точке наблюдения, откуда видел стол целиком и не мешал собой.

Чешир спрыгнул с плеча на стул рядом, прошёлся по сиденью, привстал передними лапами на край стола и навёл нос на пирог.

«Так. Пирог. С мясом. С настоящим мясом, я чую отсюда. Старый жилет, ты обрёл совесть или просто перепутал, что коту нельзя? Дай мне кусок. Я должен проверить, не отравлено ли. Если упаду мордой в миску — ты будешь знать, что мясо испортилось, но тебе придётся жить с этим всю оставшуюся жизнь.»

Чешир подошел к пирогу вплотную.

— Я приготовил для него отдельно. Без теста, без лука. Лук кошкам противопоказан. Чистое мясо, проваренное. Оно будет получше паштета. Как остынет, я сразу подам.

«Слышал? 'Когда оно остынет" Рома, ты видишь этот произвол? Он не подготовился! Тебе сделал завтрак, а про меня забыл! Сделай что-нибудь, ты вообще-то барон. У тебя кольцо. И в смысле то мясо лучше паштета? Рома! Он мне условия ставит! На мой же завтрак!»

Я сел нормально. Чешир, проворчав про попранное достоинство, тоже сел — прямо, обвив хвостом лапы, с видом существа, идущего на унизительный компромисс под давлением обстоятельств. Яков поставил перед ним блюдце. Кот обнюхал, выдал короткое «приемлемо» и погрузил морду.

Я взял кусок пирога. Первый укус прошёл по телу почти физически — горячее тесто, мясо, и голова, плывшая с утра, начала проясняться. Света смотрела, как я ем, и молчала, грея ладони о чашку. Я не торопил. Человек, который собирается говорить, начинает сам, если его не толкать.

Мы сидели в этой паузе, и я работал ею, как работают тишиной на допросе, не заполняя, давая ей набрать вес. Света оценивала меня поверх чашки, тем же цепким взглядом, что и в первую ночь, только теперь к оценке примешалось что-то ещё, чего тогда не было. Так смотрят, когда взвешивают не угрозу, а человека: можно ли ему сказать, удержит ли он чужое в себе, не обернётся ли услуга счётом. Я ел спокойно, не поднимая на неё глаз дольше секунды, и тем давал ответ, который словами не передаётся: я никуда не спешу и ничего от тебя не жду.

В тишине было слышно, как Чешир вылизывает блюдце, гоняя его носом по столу с тихим фарфоровым скрипом. Обычное утро в доме, где у каждого за спиной несданная ночь. Я доедал первый кусок и тянулся за вторым, и в этот момент она решилась.

Она начала на втором моём куске.

— Роман. — Поставила чашку. Пальцы сцепились вокруг неё, потом расцепились. — Я обещала тебе вчера разговор. Ты был занят, потом не вернулся. Я думала, не дождусь и уеду молча. Но мне нужно было тебя дождаться.

— Слушаю.

Я отложил вилку, чтобы не звякать приборами поверх её слов. Яков стал ещё неподвижнее, чем был.

— Я хочу сбежать от своего отца. Навсегда. У меня есть план, и я к этому давно готовлюсь. В тот день мне позвонили. Это произошло неожиданно, я не была готова. И передали поддельные документы. Те, по которым меня не существует как Ломовой.

— И ты осталась у Элизабет…

— Да. — Она кивнула. — Я не могла вернуться в тот вечер с этими документами в сумке. Охрана каждый раз осматривает меня, но в тот день смена охраны была особо жестокая. Остальные не такие дотошные.

— Поэтому ты решила переждать у подруги, — сказал я. — До утренней пересменки, пока не заступит новая смена.

— Да. А ночью пропал Максим. И всё посыпалось.

— А Элизабет знает? — спросил я. — Про документы, про побег.

— Нет. — Света качнула головой. — Лиза думает, что я просто поссорилась с отцом и мне негде ночевать. Я ей не говорю настоящего, и не потому, что не доверяю. Наоборот. Чем меньше она знает, тем чище она перед Драгомировыми и перед моим отцом. Я не стану вешать на неё свой побег за неделю до того, как её саму введут в графский род. У неё и так земля под ногами тонкая, она приёмная, без своего имени, держится на одной любви Максима. А теперь Максим… — Она не договорила, посмотрела в окно. — Теперь