Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

Я подошёл к окну.

— Дом старый. У таких домов всегда есть то, о чём забыли: старый погреб, ход из подвала, сухой колодец, дренаж, людская дверь, заложенная сто лет назад кирпичом в один слой. Мне нужны все планы поместья, какие найдутся. А где планов нет, пройдём с вами сами, ногами, простучим стены. Я хочу знать каждую дыру, ведущую под мою землю и в мой дом, раньше, чем её найдёт кто-то другой. Найдём — заложим намертво или поставим под наблюдение.

— Сделаю, — сказал Яков. — Планы запрошу, подвал пройдём.

Он коротко наклонил голову — тем своим поклоном, которым он отвечал не на просьбу, а на приказ, принятый к исполнению.

— Начинаю прямо сейчас, Роман Аристархович. Давно пора. Дом ждал хозяина, который займётся им всерьёз, а не будет жить в нём, как в гостинице между делами. Я рад, что дождался.

Он вышел, и я услышал, как он на ходу, ещё на лестнице, уже набирает первый номер.

«Ну наконец-то, — потянулось снизу: Чешир каким-то образом уже сидел в кресле, хотя минуту назад его тут не было. — Стены, замки, свет, который выжжет глаза всякой ночной дряни. Я одобряю всё до последней буквы. Особенно свет у фонтана. Только предупреди работяг: на территории есть начальство в чёрной шубе, и начальство не любит, когда об него спотыкаются с тачкой. Один наезд на хвост — и я насылаю несварение всей бригаде разом.»

Первая машина въехала в ворота через час.

Старенький грузовичок, груженный инструментом, лопатами, мотками сетки. Из кабины вылезли двое — толстый мужик лет пятидесяти, которого Яков встретил у крыльца как старого товарища, и парень помоложе, его сын или племянник. Они обошли ворота, потрогали ржавые петли, погудели чего-то между собой, и через двадцать минут во дворе уже визжала болгарка, и старые створки, державшиеся на честном слове с прошлого века, со скрежетом легли на землю.

Еще через час машин было уже четыре.

Двор, ещё утром тихий и пустой, наполнился людьми и звуком. У ворот резали и варили — там монтировали проём под новые, глухие, с электроприводом, который привезли отдельно, в заводском ящике. Вдоль стены, метр за метром, шла пара рабочих с длинной рейкой и краской: один простукивал кладку, искал слабые места и проломы, второй ставил метки там, где предстояло перекладывать. На северной стороне, где лес подходил к забору вплотную, заворчала тяжёлая техника — Яков где-то добыл небольшой трактор с отвалом и бензопилы, и трое мужиков в брезенте уже вгрызались в подлесок, валили молодую поросль и кустарник, оттаскивали к опушке, расчищая ту самую полосу голой земли, которую я хотел видеть между деревьями и стеной. Пахло свежим срезом, соляркой и горелым металлом от сварки, и этот запах работы, шумной и грубой, был мне сейчас приятнее любого другого.

Я спустился во двор и какое-то время просто стоял в стороне, смотрел.

Потом не выдержал и пошёл вдоль работ сам. Стоять и смотреть, как другие двигаются, было выше моих сил, особенно сегодня, с этим зудом под рёбрами.

Чешир сопровождал инспекцию в своей манере — то есть путался под ногами у всех сразу. Он возникал на штабеле досок, на капоте машины, на свежем пне, с которого озирал расчищаемую опушку, как полководец поле боя. Один из мужиков с тачкой едва не наехал на него, шарахнулся, выматерился, чуть не опрокинул груз, а кот сидел и смотрел на него с таким видом, будто это человек по неловкости подвернулся коту под лапы.

«Видал? — долетело до меня от штабеля. — Я тут хожу, инспектирую, проверяю качество, а они тачки гоняют, не глядя. Я же говорил: предупреди их про начальство. Этот, с тачкой, уже в моём списке. Сразу после Карловой.»

— Не лезь под колёса, и в список никто не попадёт, — сказал я негромко, проходя мимо.

«Я не лезу. Это они возят свои тачки там, где я стою. Разница принципиальная.»

Отдельно приехали те, про кого Яков сказал «ставят тихо и хорошо», — двое неприметных, в гражданском, с чемоданами вместо ящиков. Эти не шумели. Они медленно обошли весь периметр, задирая головы, прикидывая углы, и уже к полудню по столбам и карнизам поползли первые кабели и аккуратные коробочки камер, развёрнутые так, чтобы захватывать соседние внахлёст, без слепых зон. Тот, что постарше, подошёл ко мне сам, развернул на капоте машины план двора и показал карандашом, где встанет каждый глаз и каждый прожектор.

Электрики тянули отдельную линию под освещение — по верху забора, на воротах, по двору, и в вырубленную полосу на опушке уже несли столбы под прожекторы на движение. Кто-то долбил землю под кабель, кто-то разматывал бухты провода, кто-то на стремянке у крыльца прилаживал первый дежурный фонарь.

Яков был везде сразу, он управлял, тихо, без крика, переходя от бригады к бригаде, и каждый раз я видел, что люди его слушают и знают давно. Он отвечал на полслова, показывал пальцем, кивал, и работа шла дальше. К каждому новому лицу, появлявшемуся в воротах, он подходил первым, и незнакомых действительно вёл сразу ко мне.

За весь день таких было двое. Первый — электрик из бригады, которого взяли на замену заболевшему, парень лет тридцати с открытым лицом и заусенцами на пальцах. Яков подвёл его, представил, отошёл. Я пожал ему руку и задержал её на секунду дольше, чем требует приличие, и пока говорил с ним о пустом — давно ли в ремесле, женат ли, откуда родом, — тянулся даром по тому, что осталось на его ладони и в нём самом. Усталость. Утренняя ссора с женой из-за денег. Кредит на машину, который душит. Желание поскорее отработать смену и попасть домой. Тихий, замотанный, насквозь обыкновенный человек, в котором не было ни второго дна, ни чужого интереса ко мне. Я отпустил его руку и кивнул Якову: годится.

Второго, грузчика, привёзшего трубы, я считал так же и так же отпустил. Чужой закладки в них не было. Это ничего не доказывало насчёт завтрашнего дня и насчёт того, кого ещё пришлют, но сегодня мой периметр держался чистым, и я знал это не по бумагам и не по рекомендациям, а тем единственным способом, которому доверял до конца.

К вечеру поместье было не узнать. Старых ворот не стало, на их месте темнел