Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

— Передай. — Я пожал ему руку, поймал даром обычное, тёплое: лёгкую досаду, сонную доброжелательность, ни капли фальши. — Удачи, Серег.

Он закрыл дверь конторы на ключ, поправил куртку и пошел впереди меня, быстрым шагом выходя на улицу, я понёс коробку дальше, по его следам, к выходу. Странно: я ехал сюда, готовый к чему угодно у той парковки, а защемило меня не там, а вот здесь, на лестнице, от мангального дыма прошлого и соседа с забытой зарядкой.

Последним я поднялся, погасил свет, вышел и запер дверь. Постоял секунду с ключом в замке, послушал, как в пустой уже комнате оседает тишина, и пошёл вниз, не оглядываясь. Прощаться я не умею и не люблю. То, что мне дорого из этого места, уже лежало у меня в нагрудном кармане. А то, чего там не уместилось, осталось на этой лестнице, и забрать его с собой было нельзя.

Поехали назад. Трасса лежала пустая, мёртвая, фары выхватывали из темноты только разметку и редкие столбы, и Мазда шла по ней одна на весь мир. Женя вёл молча, устало, кот в переноске наконец перестал притворяться и уснул по-настоящему. Я смотрел в серое стекло и думал о том, что вот прямо сейчас, в багажнике этой машины, едет вся моя вторая жизнь — восемь коробок и сейф, всё, что я успел нажить и узнать с тех пор, как открыл глаза в чужом теле и чужом мире. Раньше она была размазана по городу: офис тут, дом там, я между ними. Теперь я свозил её в одну точку, за один забор, под один свет. Кучнее. Безопаснее. И как-то окончательнее, чем мне хотелось бы под утро.

— Знаешь, что хуже всего? — сказал Женя, не отрывая глаз от дороги. — Что я сейчас тебя довезу, разгружу, и мне ещё час пилить до дома. И Оля меня прибьёт не за то, что я с тобой ночь катался, а за то, что разбужу её под утро.

— Заночуй у меня, — сказал я. — Места хватит. Комнат в доме, хоть каждый час меняй.

— Не. — Он мотнул головой. — Дома лучше. Привычка. Да и Оля без меня не спит толком, хоть и ругается.

Небо на востоке было абсолютно темным, когда фары выхватили мой забор, новый свет по верху стены и тёмный провал на месте ворот, заваренный щитом.

Мазду пришлось оставить у ворот. Загнать её внутрь было некуда — створок нет, проём наглухо зашит, и до завтра, пока не привезут новые, в дом можно было попасть только через временную калитку в углу щита. Я отпер её изнутри тем хитрым шпингалетом, что приладил Прохор, и мы начали таскать.

Восемь коробок и сейф через узкую калитку, боком, — то ещё удовольствие.

Яков снова не спал и ждал меня.

Сейф мы дотащили только до прихожей и там бросили, отдуваясь. Коробки сложили рядом, у стены, неровной стопкой. Женя плюхнулся прямо на верхнюю, вытер лоб рукавом.

— Ну всё, — выдохнул он. — Агентство «Крайонов» официально переехало в загородную резиденцию.

Чешир, выпущенный наконец из переноски, прошёлся по прихожей хозяйской походкой, обнюхал коробки одну за другой, запрыгнул на ту, где сидел Женя, согнал его взглядом и улёгся сверху с видом существа, которое всю ночь работало тяжелее всех.

«Итак. — Он повёл носом над стопкой. — В этих ящиках пахнет старой бумагой, пылью, твоим унынием и — внимание — ни единым граммом паштета. Восемь коробок, и ни одной с едой. Ты перевёз сюда весь свой хлам, но забыл главное. Я разочарован, Рома. Глубоко и принципиально.»

«В коробках работа, — сказал я. — Архив, дела, бумаги. Паштет — отдельной статьёй, утром.»

— Пойдём, покажу, куда это всё пойдёт, — сказал я.

Мы прошли на первый этаж. Я тут, по правде, и сам толком не успел осмотреться, жил наверху, а низ стоял запертый, пустой, в чехлах. Я щёлкал выключателями по дороге, и комнаты выступали из темноты одна за другой: тёмные, нежилые, с мебелью под белыми простынями, похожей в полумраке на спящих зверей.

Странно было идти по собственному дому, как по чужому. Я владел этими стенами по бумаге, носил фамилию, что висела когда-то над этими дверями, а шёл осторожно, как гость, и под ногами поскрипывал рассохшийся паркет, которого до меня годами не касалась нога. В простенке между окон, под съехавшей простынёй, темнел старый портрет — мужчина в старомодном сюртуке, с тяжёлым прямым взглядом и теми же, кажется, скулами, что я каждое утро видел в зеркале. Кто-то из Крайоновых. Я остановился на секунду, посмотрел ему в глаза, он — мне. Знакомиться было поздно, да и не с кем. Я поправил простыню обратно и пошёл дальше.

Чешир, увязавшийся за нами, шёл по тёмному коридору как у себя дома — впрочем, для него весь мир был «у себя дома».

«Низ у тебя приличнее верха, — заметил он, обнюхивая ножку зачехлённого стола. — Просторно, гулко, пылища знатная — я тут разгуляюсь. Только знаешь что? Дом тебя пока не признал. Я чую. Он тебя терпит, как терпят жильца, но за хозяина ещё не держит. Дома, они такие. Им время нужно. И чтоб в них наконец зажили, а не ночевали между передрягами.»

Я не ответил коту, но про себя отметил, что он, как всегда, попал в точку острее, чем мне хотелось бы.

Большая комната справа от прихожей подошла сразу, как только я в неё вошёл. Угловая, в два окна, светлая, с отдельной дверью из коридора — то, что нужно под приёмную. Сюда можно посадить клиента, не пуская его дальше в дом. А вот за ней, через смежную дверь, шла комната поменьше, глухая, без лишних окон, с крепкими стенами — кабинет. Сейф встанет там. Бумаги, архив — там же. Из приёмной в кабинет, из кабинета никуда — закрытый контур, который мне и нужен.

— Здесь, — сказал я, обходя приёмную и трогая зачехлённое кресло. — Приёмная тут, кабинет за стеной. Удобно: клиент сидит здесь, дальше порога не проходит, а всё ценное — за второй дверью, под замком.

Женя стянул простыню с ближайшего кресла, поднял облако пыли, закашлялся.

— Убраться придётся капитально, — сказал он, отмахиваясь. — Тут лет сто не дышали.