Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

Я отстранил её на длину рук, заглянул в лицо, и теперь смотрел уже не как человек, обнимающий другого человека, а как тот, кого учили читать тела на допросах и в подворотнях. Я перебирал признаки один за другим, складывая их в картину, и картина выходила нехорошая. Зрачки во всю радужку, не реагируют на свет фонарей — раз. Кожа холодная и мокрая, испарина на лбу и над губой, при том что её бьёт жаром изнутри — два. Пульс на шее частит, рваный, под полтораста, я видел, как бьётся жилка, — три. Челюсть подрагивает, её то и дело сводит, она этого не замечает — четыре. И речь: обрывки, по кругу, без связи, с одной заклинившей идеей, от которой её не оторвать, — пять. Я перебирал, чем это могло быть, и ни один ответ мне не нравился. Похоже на отравление чем-то, что бьёт по голове, а не по желудку. Её колотило, и она не замечала ни холода, ни того, что вцепилась в меня мёртвой хваткой.

— Ксюша. Посмотри на меня. Кто хочет меня убить?

— Они. — Она мотнула головой, волосы хлестнули по лицу. — Они, Рома! Их много! От них не убежать, их не победить. Только спрятаться! Я прячусь от них и так смогла уйти.

— Демид? — Я держал её взгляд, не отпускал. — Это Демид?

— Нет. — Быстро, испуганно. — Нет, не он, ты не понимаешь…

— Кто тогда? Мать твоя? Тот кто над ней?

— Нет! Нет, нет! — Голос взлетел, на грани крика. — Не они! Они, Рома, они, они везде, они слышат, они уже идут, они… повсюду. Каждый, каждый кого ты знаешь хочет тебя убить! Абсолютно все! Нет ни одного, кто не знает, что ты скоро умрешь. Им всем сказали! Они все были там, вместе со мной и все согласились! Они просто должны подстроить так, что это ты сам! Чтобы для империи ты сделал все своими руками! Чтобы любой, кто когда-то захочет раскрыть твою смерть не вышел бы на них! Они так сделали с твоим отцом! Они враги! Ты спишь с врагом, ездишь на машине с врагом, враг подает тебе кофе, враг звонит тебе по телефону. Они все замешаны Рома! Только не я, я тебя люблю по-настоящему! Я не буду больше молчать, я хочу чтобы ты был жив, даже если не со мной рядом!

А потом, посреди этого мутного потока, в котором не за что было зацепиться, мелькнуло вдруг чёткое. Она перестала мотать головой, уставилась в одну точку поверх моего плеча и сказала тихо, раздельно, совсем другим голосом — ясным, ледяным, будто на секунду из неё проступил кто-то трезвый:

— Бойся каждого из них. Любой может убить тебя. Это сделает тот, кому отдадут приказ. Все люди, которые вокруг тебя на случайны. Начиная от меня и Элизабет, заканчивая твоим дворецким. Мы все подсадные. Мы разобрались с твоим отцом, и сейчас твоя очередь. Но я не могу этого сделать. Это заговор, чтобы никто чужой не узнал. Дело закроют, а тебя просто похоронят, и у меня останется лишь клочок земли.

И снова сорвалась в бессвязное «они, они». Но эту фразу она повторила ещё дважды, пока я её держал, — слово в слово, с той же интонацией, как заученную, как вбитую.

Со стороны всё это звучало как бред. Как речь человека, у которого внутри сорвало все предохранители разом. «Они». Безымянные, вездесущие, идущие отовсюду. Я слишком много раз в прошлой жизни видел людей в таком состоянии, чтобы обманываться: почти всё, что она говорила, не имело отношения к фактам. Она была не в себе. По-настоящему не в себе. Вот только та одна фраза не давала мне списать всё подчистую.

И это, по-хорошему, пугало сильнее любой конкретной угрозы. Потому что Ксюша, которую я знал, была холодная, расчётливая, аккуратная до зануды. Она не паниковала. Она составляла списки. А эту, трясущуюся, с чёрными провалами вместо глаз, кто-то сломал — и сломал химией, не словами.

— Хорошо, — сказал я твердо, тем голосом, которым говорят с тем, кого нельзя спугнуть. — Я понял. Они. Пойдём в дом, там они тебя не достанут. У меня стены, свет, охрана. Пойдём, Ксюш.

Я потянул её к крыльцу. И она рванулась.

— Нет! — Она вырвала плечо, отшатнулась, замахала руками, отбиваясь от меня, от воздуха, от того, что видела вокруг и чего не было. — Не туда, нельзя, там тоже они, везде они, отпусти, ты не понимаешь, ОТПУСТИ! Твой дворецкий не должен знать, что я приходила, он донесет им!

Она была слабее меня вдвое, но в панике в человеке просыпается дурная, рваная сила, и удержать её, не сломав, не причинив боли, было непросто. Она билась, царапалась, и обычным захватом тут было не обойтись.

Тогда я сделал то, чего не должен был делать. Открыл в себе тот канал, что остался после арены, тот самый, которым я тогда выплеснул ее во врага и смог выжить. Только сейчас я развернул его наоборот. Не паникой, а её противоположностью: тяжёлой волной своей энергии, плотной, как вода на глубине, и толкнул это в неё — придавливая, гася, как накрывают ладонью пламя.

Это было мерзко. Я почувствовал, как моё захлёстывает её, как чужая воля проминается под моей, теряет форму, сдаётся, и в этом было что-то от насилия, пусть я и спасал её этим насилием. Воля в волю, и моя тяжелее — вот и вся честность момента. После арены я зарекался не лезть этим в людей, а сейчас лез, потому что иначе она расшиблась бы у меня на руках. Внутри потянуло знакомой усталостью, той, что приходит, когда канал открыт, будто из меня вытекает что-то, чего не нальёшь обратно стаканом воды.

Её сопротивление подломилось. Руки опустились. Дыхание сбилось и пошло глубже. Она перестала вырываться, обвисла у меня на руках, глядя теперь снизу вверх мутно, послушно, как смотрит ребёнок, которого взял на руки взрослый и сказал, что всё закончилось. И от этой её покорности мне стало ещё противнее, чем от её сопротивления.

— Вот так, — выдохнул я. — Вот так. Идём.

Из-за угла дома, со стороны дальнего крыла, уже спешил Яков — в накинутом поверх рубашки теплом пиджаке, собранный, несмотря на час; шум во дворе поднял его, и